Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 5)

– Слушай, брат, – сказал ему пациент совершенно спокойно. – У меня все нормально. Я живу. Я дышу. У меня определенный ритуал дыхания. Я знаю, как контролировать кровь. Знаю, как тело связано. Каждая мышца связана. Все связано.

Миллер кивнул и, закатав рукава синего пиджака, приложил к его груди стетоскоп.

– Breathe, – сказал он, перекладывая стетоскоп по грудной клетки. – Don’t breathe[10].

Я держал в руках ноутбук и печатал заметки о пациенте. Нам с ним придется о многом поговорить.

– Есть вещи, которыми мы можем управлять, – сказал доктор Миллер пациенту, внимательно глядя ему в глаза. – Такие, как дыхание. Медитация очень полезна, например. Но есть и такие, которые за пределами нашего контроля. С лекарствами против ВИЧ ты сможешь прожить нормальную и полноценную жизнь. Ты умный мужчина, я вижу это. Я уверен, мы сможем найти баланс между твоими взглядами, которые я уважаю, и нашими лекарствами. Не все сразу, я понимаю… – он выдержал паузу. – Как насчет того, чтобы мы встретились в моей клинике после твоей выписки и поговорили про это?

Пациенту понравился такой подход, он протянул Миллеру руку, и тот горячо ее пожал.

– Выздоравливай, друг, – сказал доктор Миллер.

Мы вышли из комнаты, и он посмотрел на меня:

– Это непросто изменить, никогда не просто. Но нужно пробовать, – сказал он. – Рентген у него нормальный?

– Абсолютно нормальный, – мгновенно ответил я.

– Отличная работа, Айван, – сказал он, похлопал меня по плечу и добавил. – Во многих госпиталях есть непрерывный мониторинг сатурации пациентов. Нам бы не помешало такое, как вы думаете?..

Он широко улыбнулся, осматривая всех нас. Это снова было правдой. В Гарвардском госпитале, где я оказался в июле, у всех моих неврологических пациентов были датчики мониторинга сатурации кислорода.

Мы закончили обход, и доктор Миллер покинул нас, отправляясь на дальнейшие сражения с администрацией госпиталя. Он знал о нехватке оборудования, медсестер, лаборантов и каждый день говорил об этом. Лед двигался, но двигался медленно.

А март тем временем приближался.

4

Первое марта 2020 года было воскресеньем. В этот день был официально подтвержден первый случай заболевания КОВИД-19 в Нью-Йорке. Мы все понимали, что до него хватало и других, но тестов почти не было, как и понимания о том, что вообще это за болезнь такая.

В течение второй половины февраля я слышал повсюду истории о том, как люди болели странным «долгим гриппом», который никак не проходил, – об этом рассказывали друзья, знакомые, коллеги по работе. Никто не умирал. Пока что.

У меня в голове стоял блок на ковид, и я отказывался принимать тот факт, что мы буквально в двух шагах от начала пандемии. Я был не одинок в этом. Большинство моих друзей-резидентов, кроме разве что Тревора Рахина и Сэма, хотя и были менее оптимистичны, тоже не верили, что какой-то вирус может нанести урон такой продвинутой и прокачанной системе здравоохранения, как в США. Поэтому мы жили привольной жизнью и наслаждались каждым свободным днем, который у нас был.

Мы собирались большой компанией и часто ходили по вечерам в разные веселые места Бруклина – в клубы, бары и крафтовые пивоварни. Параллельно этому я ходил с моей женой Леной в кинотеатр, где можно было заказывать еду прямо в зал, прямо во время сеанса. Мы сходили на фильм «Маленькие женщины», и я чуть не расплакался. Излишняя сентиментальность всегда была моей слабой стороной…

Но пиком нашей общественной жизни были домашние вечеринки. Нехватка денег объединяла все культуры, пронизывавшие нашу резидентуру, начиная от американской, охватывая восточноевропейскую и заканчивая индийской. Доктора в Америке, такие как Миллер, зарабатывали достаточно, но нас, резидентов, не баловали большими зарплатами. Наш заработок был ниже среднего и нисколько не отражал того количества работы, которую мы делали. Мы все знали, что это временно, а потому не жаловались. Но веселиться-то все равно хотелось.

Вечеринки на дому были во много раз дешевле любых клубов и баров, что мы довольно быстро выяснили и потому решили сфокусироваться на них. Как оказалось, они были даже и веселее. Мой друг Сэм, скромный и учтивый на работе, активировал на таких вечеринках свою польскую ДНК и превращался в душу компании. Он много пил, пел, танцевал и зажигал всех остальных. Мы все пили много алкоголя. Все, кроме Лены. Она сходила с нами несколько раз, но была не в восторге от наших празднеств.

Лучшие вечеринки устраивал Сэм, но еще один мой близкий друг – Дениз – шел с ним равных. Дениз был резидентом, как и все мы, и отличался утонченным вкусом и великолепными организаторскими способностями. Он и его жена были из Турции, они приехали в Америку вместе и жили в десяти минутах ходьбы от моей квартиры, в том же самом районе. Дениз был красив, как Аполлон, и всегда великолепно одевался – в своих солнцезащитных очках от «Лакост» от выглядел как миллионер, и мы все шутили, что он будет самым богатым из нас. В каждой шутке, естественно, только доля шутки – например, я на самом деле так считал.

Дениз, несмотря на его потрясающий облик, был скромен и даже стеснителен, что придавало ему дополнительного шарма. Он никогда не говорил о своих достижениях и никогда ничем не кичился, хотя поводов для этого у него хватало – он был на четыре года младше меня, но уже на втором году резидентуры. Он сделал множество исследований в области онкологии, и его ждали с распростертыми объятиями в этой специальности, которая была одной из самых высокооплачиваемых в медицине. У него все получалось легко и естественно – возможно, именно таким образом люди и становятся мультимиллионерами.

Дениз преуспевал во всем, к чему он прикасался, будь то общая медицина или онкология, центральные катетеры или же спинномозговые пункции, а также финансы, книги, футбол и даже, как оказалось, вечеринки. Помимо этого, Дениз был человеком невероятно высоких моральных качеств – он был честен, искренен, надежен и всегда был готов прийти на помощь. За это мы стали называть его Мастер Джедай Дениз, или просто – Мастер Дениз.

Его жену звали Алара, она была сосредоточением позитивной энергии и во всем поддерживала своего мужа. И эта энергия была настолько сильна, что она даже каким-то образом выиграла грин-карту, что никому из моих знакомых, включая меня самого, не удалось.

Последняя предковидная вечеринка была в конце февраля. Пришло много-много людей, включая некоторых выпускников нашей резидентуры, которые уже работали независимыми докторами. Среди них был Петр, американец польского происхождения, нефролог в нашем госпитале. Несмотря на то, что родился и вырос в Бруклине, он выглядел и вел себя как стопроцентный поляк, включая прямолинейность, граничащую с грубостью, постоянный мат на обоих языках и любовь к алкоголю.

Квартира Дениза и Алары была довольно просторна – с широкой прихожей и большой гостиной, отделенной от кухни, что было редкостью в Нью-Йорке. Но все равно было трудно представить, как столько людей там смогло поместиться. Я пришел одним из первых, принес две бутылки водки и стал помогать в подготовке к вечеринке.

Пользы от меня было немного, так как готовить я не умел, и организаторские способности у меня были никакие. В основном я носил из кухни в гостиную все, что они мне давали. Стулья, стаканы, тарелки, разнообразные турецкие закуски, которые они сами приготовили, фрукты, напитки – как алкогольные, так и без.

Стали приходить первые гости, и мы размещали их в гостиной. Дениз и Алара поставили музыку прямо с YouTube на телевизоре и вернулись в кухню, заканчивать приготовление ужина. Я уселся на диване, налил себе стакан пива и начал разговаривать про госпиталь – это была универсальная тема, которая всех объединяла. Мы говорили про то, как много мы работаем, шутили про доктора Миллера, совсем вскользь упоминали КОВИД-19…

Кто-то начал говорить про инвестиции в акции технокомпаний и даже про криптовалюту, это всколыхнуло всеобщий интерес. Мы стали обсуждать наши будущие зарплаты, которые выглядели просто астрономическими. Некоторые из моих коллег, резидентов третьего года, уже подписали контракты на рабочие места с окладом в триста пятьдесят и даже четыреста тысяч долларов в год. Мне тяжело было представить такие суммы. Я отправлялся во вторую резидентуру еще как минимум на три года, и зарплата у меня оставалась такая же.

Пришел Петр, который сразу же выругался, потом почти залпом выпил бутылку пива и захотел курить сигареты. Дениз и Алара предложили ему курить прямо на кухне, открыв окно. В турецкой культуре курение в помещении не считалось чем-то из ряда вон выходящим, чему Петр был очень рад. Он быстро принял их предложение, и я, бросивший курить пять лет назад, но все еще периодически покуривавший под влиянием алкоголя, присоединился к нему.

– Вивьюрка, – сказал ему я, потягивая красный «Мальборо».

– Курва, вивьюрка! – ответил он и стал смеяться.

Пришел Михаил, он был интерном, как и Мира, но ему было уже за сорок. Он был хирургом-ортопедом на Украине, но решил переехать в Канаду и начать все заново. У него, как и почти у всех в нашем госпитале, была уникальная история. Переехав в Канаду, он понял, что ему нужно проходить ординатуру заново, но канадская система была далеко не так дружелюбна к иностранным докторам, как американская. Количество мест в ординатуре было крайне ограничено, и даже сами канадцы иногда не могли туда попасть. Ортопедия была одним из самых престижных и высокооплачиваемых направлений как в Канаде, так и в Америке, и проникнуть туда было практически невозможно.