Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 6)

Михаил столкнулся с тяжелым выбором. Он любил Канаду, у него были там жена и дочь, он любил ортопедию – это было делом всей его жизни, но суровый мир часто не дает нам делать то, что мы больше всего хотим и что мы больше всего любим. Он решил поступать в резидентуру в Америке, оставив мечту об ортопедии и выбрав направление терапии и внутренних болезней, где было больше всего мест для иностранных студентов и докторов.

Доктор Миллер был тронут и очарован его историей и моментально предложил ему место в нашем госпитале.

Я работал и с другими состоявшимися в прошлой жизни, как мы это называли, докторами – но никто из них не обладал такой скромностью и готовностью к тяжелой работе, как Михаил. Я и сам, когда отправился «сами знаете куда в Бостон», начал закидывать всех шапками, и объявлять на каждом углу, что я эксперт по терапии и все должны меня слушать. Так было с абсолютным большинством докторов, которые имели медицинский опыт до начала резидентуры.

Но не с Михаилом. Он был скромен, но при этом с невероятным чувством внутреннего благородства и достоинства. Он никогда не спорил и не жаловался. Он выполнял все приказы и любую работу, которую от него требовали. Он был высок (почему-то большинство моих друзей в этом госпитале было выше меня), статен, с солдатской выправкой, седыми висками, и мудростью в глазах. Михаил пришел в серой строгой шинели и с бутылкой украинской водки в руках.

– Let’s get fucked up[11], – сказал он с порога, широко улыбаясь.

Я и Петр были рады такому настрою и вручили ему бутылку крафтового пива. Тем временем, Дениз и Алара закончили с приготовлением ужина и стали накрывать на стол – я снова вызвался им помогать. Это было что-то из турецких блюд, какой-то вариант кебаба, и было это невероятно вкусно. Я и Михаил, объединившись в русскоговорящую коалицию, попытались сменить музыку. Я поставил «Би-2» «Полковнику никто не пишет», но композиция совершенна не зашла публике. Мира, которая выпила вина и развеселилась, открыто запротестовала и сказала, что не хочет слушать «русский Linkin Park».

– Это вообще ни разу не Linkin Park… – попытался возразить я, но мои возражения быстро погасли под давлением общественности.

Люди хотели танцевальную музыку и поставили песню Seniorita, которая тогда была всемирным хитом. Я закатил глаза и стал есть великолепный ужин.

Сэм пришел позднее всех и пришел не один… С ним была Анжелика, резидент по психиатрии, с которой они много в последнее время общались. Если вы когда-нибудь смотрели «Анатомию страсти», то знайте – не все истории там являются надуманными. Так как резиденты, особенно на первых двух годах, практически живут в госпитале – круг общения является довольно узким, и романы возникают сами собой. Сэм тем не менее категорически отрицал романтические отношения с Анжеликой. Он посмотрел на меня веселыми глазами, в которых уже активировалась его польская ДНК.

– А вы че… – начал я, когда Анжелики не было рядом. – А вы что, это, встречаетесь, что ли?

– Нет, нет, нет, нет! – запротестовал Сэм. – Мы случайно встретились в госпитале, когда я уже уходил, ну и я ей предложил пойти с нами…

– Случайно встретились в госпитале… – медленно произнес я, но Сэм исчез, нырнув в гостиную, не дав мне закончить мысль.

Я переглянулся с проходящим мимо Денизом, который мне подмигнул. Случайно встретились в госпитале, конечно, конечно…

Сэм тем временем уже наливал всем текилу и кричал: «Shots! Shots! Shots!» Это означало – пить рюмки залпом. Как я уже говорил, Сэм был душой нашей компании, и настоящая вечеринка обычно начиналась только с его приходом. Все, включая Анжелику, выпили стопки текилы, и уровень веселья сразу увеличился. Заиграла Desposito, которая тогда все еще сохраняла популярность, и Сэм начал танцевать с Анжеликой в центре гостиной.

Я, Дениз и Михаил перенесли стол в дальний угол, создавая место для танцев. Люди вышли танцевать, кто-то танцевал лучше, кто-то хуже, но все были довольны. Я и Михаил не были танцорами и в основном беспорядочно махали руками. Петр же, напротив, оказался мастером – он вышел в центр, сделал несколько пируэтов, а потом даже закружил в танце Анжелику. Дениз поставил свою любимую песню Boom группы Tiesto и стал снимать всех на телефон с высоты селфи-стика.

Кульминацией вечеринки была песня Billie Jean Майкла Джексона, которую Сэм всегда пел, когда напивался до, как мы шутили, «пятого уровня». Он поставил караоке-версию с YouTube и, пританцовывая, начал петь фальцетом, удивительно хорошо имитируя голос Майкла Джексона. Я присоединился к нему и подпевал знакомые мне слова.

Мы много работали, но и много веселились. Во всем этом был баланс, баланс, который держался на тонкой грани. Мы жили надеждами и будущим, веря в то, что впереди нас ждет большая и прекрасная жизнь.

Подпевая Сэму, я вспомнил, как на официальном новогоднем вечере нашей резидентуры, куда пришли и все старшие доктора, включая главных врачей госпиталя, доктор Миллер танцевал вместе с нами, а потом вышел со мной на улицу и стрельнул у меня сигарету. Он был в длинном черном пальто и старомодной шляпе, какие были модны годах в пятидесятых. Он курил и смотрел на огни проезжающих мимо машин, раздумывая о чем-то.

5

Март начался очень даже неплохо – весна наступила быстро, светило теплое и яркое солнце, и Бруклин был прекрасен. В первую неделю марта я продолжил работу в стационаре вместе с доктором Миллером. Работа в госпитале шла своим чередом, и, несмотря на то, что все вокруг непрестанно говорили про ковид, ничто не предвещало беды. Мы даже в какой-то степени были заинтригованы и желали увидеть первые случаи ковида и узнать, что это такая за болезнь.

У меня не было никаких сомнений, что мы быстро с ней справимся. Мы лечили тяжелейшие системные инфекции, включая ВИЧ, спасали пациентов с массивными инфарктами и инсультами, вытаскивали больных на последних стадиях почечной и печеночной недостаточности – что нам мог сделать какой-то респираторный вирус, пусть и новый?

Пациенты с пневмониями обычно восстанавливались полностью, какой бы тяжелой пневмония ни была. Аппараты ИВЛ[12] были доступны буквально по взмаху руки – если кому-то нужна была интубация, мы сразу же интубировали. ИВЛ полностью брала на себя всю функцию легких и давала организму столько кислорода, сколько требовалось, нивелируя таким образом любую дыхательную недостаточность. Мы держали пациентов на ИВЛ, пока антибиотики не начинали действовать, а легочные функции – восстанавливаться. Обычно это занимало около трех дней, но, конечно, в особо тяжелых случаях восстановление могло занимать больше времени. В любом случае – легочная ткань рано или поздно заживала, и пациент выздоравливал.

Так происходило почти всегда, и я не видел никаких причин, почему ковид может как-то что-то изменить.

Я даже был немного воинственно настроен и думал – ну вот сейчас придет к нам ковид, а мы его возьмем и вылечим. Многие резиденты думали также. Доктор Миллер был гораздо более осторожен, поэтому я ничего этого ему не говорил.

Но, как мы уже знаем, он всегда был чрезмерно осторожен с пациентами на кислороде. Он заставлял нас носить пульсоксиметры и мерить сатурацию абсолютно всем больным. Мы часто ходили в его офис на первом этаже госпиталя рядом со сверкающим вестибюлем.

В его офисе царил творческий бардак в кубе, это выглядело буквально как место работы сумасшедшего гения. Стол Миллера был завален учебниками, большинство из которых он сам и написал, распечатками медицинских статей и рекомендаций, сваленными в кучу, a сверху всего этого была поставлена клавиатура и мышь. На краю стола выстроились матрешки прямо по соседству с буддой, а на стенах висели символ мантры «ом» и картина с матерью Терезой.

Доктор Миллер одновременно разговаривал с нами, читал и отвечал на имэйлы, а еще и иногда успевал отвечать на телефонные звонки. У него была старая раскладушка «Моторола», он не признавал смартфонов.

– Ну что там новенького сегодня? – спросил он, делая одновременно все вышеперечисленные дела и еще при этом махая кому-то в коридоре. Дверь в его офис всегда была открыта.

– Двое новых пациентов – один с обострением хронической сердечной недостаточности, а другая с неконтролируемым диабетом… Оба хорошо нам знакомы, – сказал я.

– Дай-ка я догадаюсь – не пьют лекарства, не меняют образа жизни и не ходят на приемы в клинику? – спросил Миллер, подняв бровь.

– Абсолютно точно…

– И что же мы с ними будем делать?

– Воспитывать… – ответил я, про себя глубоко вздыхая. Воспитывай, не воспитывай, все будет статус кво.

– Ну, что же, пойдем посмотрим на них!

Миллер поднялся со стула, высокий, как гора, и мы машинально поднялись вслед за ним. Мы отправились на десятый этаж, где при виде доктора Миллера медсестры, санитарки и флеботомисты оживали и начинали усиленно изображать активность. Активность эта быстро исчезала, как только Миллер скрывался из виду.

Обход закончился быстро – в этот раз обошлось без сюрпризов с кислородом, и я вернулся в ординаторскую, где мне предстояло написать тысячу и одну страницу выписки пациентов. Сегодня мы выписывали трех, и это требовало значительного количества труда.

Я некоторое время смотрел в экран, потом написал несколько строчек, а после закрыл документ.