Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 7)

Я продолжал думать о Линде[13], нашей новой пациентке с диабетом первого типа, которая уже как минимум третий раз за полгода поступала в реанимацию с диабетической комой. В прошлый раз у нее даже сердце остановилось на две минуты… Ей было всего двадцать четыре года, впереди у нее была вся жизнь, которая могла бы быть совершенно нормальной, если бы она просто начала принимать инсулин.

По своей психологии она коренным образом отличалась от того пациента на прошлой неделе, который хотел лечить ВИЧ дыхательной медитацией. Линда во всем соглашалась с врачами и каждый раз обещала, что начнет принимать лекарства и безупречно следить за диетой. После прошлой госпитализации с остановкой сердца она на какое-то время даже стала следовать своим обещаниям – она сходила к эндокринологу и установила себе инсулиновую помпу, которая сама вводила ей инсулин.

Линда не имела постоянной работы, и поэтому все лекарства и процедуры были доступны для нее бесплатно по государственной страховке. Несколько месяцев все шло довольно хорошо, и она настолько впечатлилась своими успехами, что устроилась волонтером по диабетическому обучению пожилых в наш госпиталь. Я пытался разобраться, что с этого момента пошло не так, но у меня ничего не выходило.

Несколько дней назад ее снова привезла в наш госпиталь скорая помощь в тяжелейшем состоянии. Вся ее биохимическая панель на компьютере горела красным с пометками «критический уровень». Но в этот раз хотя бы сердце не остановилось.

На обходе она сказала мне и доктору Миллеру, что у нее закончился инсулин для помпы. Доктор Миллер произнес ей пылкую речь о важности инсулина, о ее молодости, о ценности жизни и о том, что ее жизнь может закончиться в любой момент, если она продолжит делать то, что делает. Линда со всем согласилась. Она пообещала нам, что все поняла и подобного больше никогда не повторится.

Почему-то я не поверил ей…

Я поднял трубку телефона и позвонил моим коллегам психиатрам. У Линды не было никакой психиатрической истории, но явно что-то тут было не так. Трубку взял резидент по психиатрии второго года, который был моим интерном год назад. Я сначала обрадовался – потому что я во многом ему помог, и теперь ожидал, что он ответит мне тем же. Но моя радость быстро улетучилась. Психиатр не был рад моей консультации и всяческий пытался от нее уклониться.

– У нее нет никакой психиатрической истории… Не уверен, что мы сможем ей чем-то помочь, – начал он. – Запишите ее лучше к нам в клинику.

– Слушай, дорогой друг, – твердо сказал я. – Она даже в инсулиновые клиники не ходит. Не думаю, что она пойдет в психиатрическую клинику…

– Я просто не вижу, каким образом мы сейчас можем что-то сделать…

– Она в третий раз уже попадает в реанимацию за полгода, – я позволил себе нервные ноты в голосе. – Тут явно что-то больше, чем просто нежелание использовать инсулин. Просто хотя бы поговорите с ней.

– Ну я поговорю с моим старшим врачом…

– Мы будем ждать ваших рекомендаций, – сказал я и положил трубку.

Моя жена была психиатром, и поэтому я знал примерно, как у них происходит процесс консультаций. Психиатрическое интервью самого пациента занимало обычно не меньше часа, а плюс к этому требовалось еще поговорить с хотя бы одним из членов семьи или близких друзей. Чаще всего финальной рекомендацией было назначение антидепрессантов (которые я бы и сам мог назначить) и амбулаторный визит в психиатрическую клинику. Так что я примерно понимал, чем руководствовался мой бывший интерн, когда не хотел смотреть Линду…

Но все же я настоял на своем.

Я зашел к Линде и предупредил о том, что доктора из психиатрии зайдут к ней после обеда. Она лежала на кровати, читала книгу и выглядела словно ангел. Как обычно, она сразу же со всем согласилась.

Я вернулся в ординаторскую, где студенты уже вовсю названивали в клиники, организовывая пациентам амбулаторные визиты. Я похвалил их и уселся на стул возле своего компьютера, снова открывая документы с выписками. Я собрал всю волю, которая у меня только была, и написал все три выписки сразу, заливая в себя кофе стаканами.

Возвращаясь обратно на десятый этаж, я увидел Линду в коридоре рядом с лифтами, где стояли автоматы для посетителей с типичным американским набором – шоколадными батончиками, печеньями, холодными кофе и разного вида газировками. Линда набрала охапку разнообразных печенек и шоколадок и радостно устремилась обратно к себе в комнату, как внезапно увидела меня. Она сначала попыталась сделать вид, что не заметила меня, но так как я стоял прямо в проходе, это было сделать довольно сложно.

– Линда, – сказал я, выбрав самый серьезный тон. – Тебе это нельзя все есть, ты же ведь понимаешь…

Она растерянно посмотрела по сторонам, как будто в поисках помощи, избегая смотреть мне в глаза.

– А ко мне гости придут… – наконец ответила она, улыбаясь и снова превращаясь в ангела. – Это я им купила подарки.

Я не нашелся, что на это возразить. В пятнадцатый раз сказать ей о том, что она может умереть от следующей диабетической комы? Попытаться отобрать у нее все это добро, которое она только что закупила? Пригрозить ей, что не выпустим ее из больницы, если она продолжит так делать?..

Ни одна из этих идей не показалась мне особенно удачной, я вздохнул и отпустил Линду обратно в ее комнату. Я нашел ее медсестер и сказал им о том, что только что пронаблюдал. Они ответили, что теперь им понятно, почему у нее глюкоза всегда зашкаливает, несмотря на высоченные дозы инсулина и строгую госпитальную диету. Они тоже не знали, что делать с такими ее вылазками, которые, скорее всего, продолжатся.

Психиатры посмотрели Линду, провели с ней больше часа и даже позвонили ее родителям. Они написали целый роман в своей консультации, начиная с самого рождения Линды, но заключение было все то же – антидепрессанты и прием в клинике.

Помимо истории Линды, первая неделя марта была вполне обычной. Разговоры про ковид нарастали с каждым днем, и к концу недели новости о начале эпидемии в Италии пронзили все заголовки шаровыми молниями. Я повсюду слышал новые для меня названия региона Ломбардия и города Бергамо, где началась первая вспышка, мгновенно захватившая всю страну.

Каждый новый день марта в Италии прибавлялось по тысяче новых случаев КОВИД-19, а количество смертей росло в геометрической прогрессии. Я ушел домой в пятницу вечером, прочитав, что уже двести тридцать три человека умерло. Когда я вернулся на работу в понедельник – это количество достигло шестисот тридцати одного. Почти в три раза за одни только выходные.

Девятого марта две тысячи двадцатого года Италия объявила о всеобщем карантине.

6

Я много думал над тем, почему Италия оказалась первой из европейских стран поражена ковидом и почему вирус ударил по ней так тяжело. Я был не один такой философ и мыслитель – об этом говорили все доктора в госпитале. В качестве причин, почему Италия стала первой, мы предполагали комбинацию большого потока туристов и высокой плотности населения. Насчет того, почему Италия так сильно пострадала от первой волны, было несколько теорий…

Во-первых, говорили о том, что большой процент населения в Италии были старше семидесяти и даже восьмидесяти, а предварительные исследования, основанные на данных из Китая, показывали, что именно пожилой возраст является главным фактором риска. Во-вторых, высокая плотность населения сыграла ключевую роль в быстром распространении вируса. И, наконец, в-третьих, в госпиталях существовал недостаток реанимационных мест, так как медицина была заточена на профилактическую роль.

Что общего было у нашего района Бруклина и Италии? Нью-Йорк в целом был густонаселен, а наш район в особенности – семьи здесь были большие и многодетные, и люди жили по пять-шесть человек в маленьких квартирках. Но Нью-Йорк, как и все большие американские города, был крайне разнородным. Богатейшие районы Сохо, Нохо и Трайбеки в Манхэттене не имели ничего общего с районами восточного Бруклина и Квинса. В прямом смысле. Это словно были разные страны. Восточный Бруклин назывался «Маленькое Гаити», а юго-восточный Квинс – «Маленькая Ямайка». Я не был уверен, как сложились эти названия, но они хорошо отражали основной контингент этих районов.

Госпитали во многом соответствовали местам, где они располагались. В Манхэттене находились лучшие больницы мира, обладающие почти неограниченными ресурсами, как финансовыми, так и человеческими. Госпитали Нью-Йоркского, Колумбийского и Корнелльского университетов сияли так ярко, что больно было даже смотреть.

Напротив, такие госпитали, как наш, финансируемые в основном за счет ограниченных государственных медицинских страховок[14], получали гораздо меньше, чем те, которые получали деньги от частных страховых компаний, и едва сводили концы с концами, постоянно обращаясь к штату за дополнительной помощью. Одной только разницей в страховой оплате, конечно, все не объяснялось. Руководство нашего и подобных ему госпиталей не блистало ни талантами, ни альтруизмом, это же касалось и многих врачей, которые вместо того, чтобы бороться за лучшие условия для пациентов, просто смирились со всеобщей посредственностью.

Так что, говоря о населении нашего района, я не имею в виду весь остальной Нью-Йорк.