Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 4)

– Осторожнее, смотри член ему не обожги, – засмеялся молодой кардиолог.

– Ничего страшного. Если обожгу, то давление поднимется, а это нам как раз и надо, – ответил ему старший.

Больной был под общей анестезией, и я надеялся, что он ничего этого не услышит и не запомнит. Кардиологи закончили установку аортальной помпы, и давление пациента сразу же нормализовалось. Они покинули нас, и в кардиореанимации снова стало тихо-тихо.

Ночь подходила к концу, как подходил к концу и февраль.

3

В понедельник я вернулся на работу в терапевтический стационар. Мой радиологический учебный цикл был закончен, чему я был несказанно рад, так как уже начал, что называется, страдать от безделья. Терапевтический стационар находился на десятом этаже, прямо над уже известной вам кардиологией. Заведующим моей команды был сам доктор Миллер, директор нашей резидентуры.

Доктор Миллер был легендой Бруклина, но его популярность распространялась намного дальше – Миллера знали студенты-медики по всему миру, так как он преподавал блестящие курсы и писал не менее блестящие книги для подготовки к экзаменам в резидентуру. Я и сам, учась в медицинском институте в России, смотрел его видеоуроки и читал его книги. Он был одной из главных причин, почему я выбрал этот госпиталь – несмотря на всю его специфику и трудность работы в нем. Ну и, конечно же, здесь было столько русскоговорящих докторов, что сердце мое сразу же растаяло.

Доктор Миллер собрал сильную команду резидентов со всего мира, многие талантливейшие интернациональные студенты выбирали этот госпиталь благодаря ему. Американских студентов здесь было не так много – они побаивались этого района, тяжелой работы и, скорее всего, отделения скорой помощи…

В последнем я их очень понимал.

Доктор Миллер был высок и статен – как минимум метр девяносто ростом, ему было пятьдесят с небольшим, его голова была начисто побрита, а на лице была густая седая борода. Он обычно носил черную футболку и синий пиджак поверх нее – так он и предстал передо мной сегодня.

– What’s up, Harvard boy[6]?! – вскричал он при виде меня.

Доктор Миллер был всегда полон энергии, ее у него было столько, что обычные люди не всегда с ней справлялись. Он был абсолютным экстравертом и всегда должен был находиться в центре внимания. Он делал миллион дел в день и каким-то образом все успевал. Мой друг Сэм умел выдерживать его энергетическую мощь, и они хорошо дружили. Я же часто оказывался обескуражен его напором, и мой несовершенный английский тоже не помогал.

– Привет, доктор Миллер, – сказал я, уже начиная стесняться.

Со мной были двое интернов и двое студентов, все они заволновались при виде доктора Миллера. Мы начинали обход у компьютеров, открывая по очереди чарты пациентов. Доктор Миллер засыпал нас вопросами, каждый из которых был труднее другого.

– Ацидоз[7]… – начала студентка четвертого курса, но не тут-то было.

– Какой ацидоз? – перебил ее доктор Миллер. – Респираторный, метаболический, смешанный? Какая компенсация?

Студенка растерялась, и именно этого он и ожидал. Он повернулся к интернам, которые сразу же как будто бы уменьшились в размерах. Я помалкивал – я знал ответы на эти вопросы, так как Миллер травил меня всем этим и многим другим, когда я был младшим резидентом.

Внезапно Мира, одна из интернов, отличающаяся умом и сообразительностью, начала говорить. Она изложила доктору Миллеру целый трактат обо всех возможных видах ацидоза и их взаимодействии.

– Ну что же! Прекрасная работа, Мира! – воскликнул он, когда она закончила. На лице Миллера засияла улыбка, и мы все вздохнули с облегчением.

Мы продолжили обход пациентов в палатах, разговаривая с ними и делая осмотр. Доктор Миллер находился в прекрасном расположении духа после научного трактата Миры – он шутил и рассказывал истории.

Он был инфекционистом и окончил одну из лучших аспирантур Манхэттена. Его неиссякаемая энергия непрестанно вела его вперед, но она же часто и толкала его на риск. Например, он непрерывно воевал с руководством и начальством, добиваясь улучшения условий работы для резидентов и студентов – и это часто отдавалось ему рикошетом. В нашем госпитале он нашел свое истинное предназначение – помогать интернациональным студентам занять свое место во врачебном мире Америки. Он продолжил здесь свою бесконечную борьбу, добиваясь для нас лучшего обучения и условий работы, несмотря на то, каким непростым местом был наш госпиталь.

– Звоните мне, пишите мне, шлите мне имэйлы, – говорил он. – В любое время. Я отвечу вам.

И это была правда. Он стоял за резидентов горой. Мы работали днями и ночами, по восемьдесят часов в неделю, мы брали кровь, ставили катетеры всех возможных видов, сами возили пациентов на КТ и МРТ, мы забывали спать и есть – но всегда знали, что мы важны.

– Вы, – сказал доктор Миллер, останавливаясь у входа в комнату одного из больных, – душа этого госпиталя. Только благодаря вам он функционирует и существует. А я здесь, чтобы помочь вам.

И это тоже была правда. Мы встретили его в девять часов утра с уже готовой информацией обо всех больных. А Мира даже с готовой информацией обо всем ацидозе. Мы знали все, потому что пришли в госпиталь в шесть утра, осмотрели каждого пациента с головы до ног и досконально изучили все лабораторные данные, снимки и лекарства.

Медсестры были перегружены – в стационаре у каждой было по десять пациентов, и они едва успевали мерить всем давление и давать лекарства. Рентгенолаборанты были изнеможены – стандарты требовали сотни снимков, но в госпитале было всего два КТ-сканера, один из которых находился в мрачном отделении скорой помощи и работал без остановки.

Флеботомисты тоже работали на износ – в госпитале за одним закрепляли целый этаж, а иногда даже два. Это при том, что некоторые пациенты требовали забора крови по три-четыре раза в сутки.

Как система справлялась с этим всем?.. Каким образом пациенты получали необходимый уход и лечение, соответствующее всем самым высоким стандартам?

Такое происходило благодаря резидентам, которые заполняли эти черные дыры своим неустанным трудом. Мы много работали, чтобы поднять госпиталь до достойного уровня. Мы знали, что есть человек, который всегда поддержит нас и будет на нашей стороне, – и это давало нам сил.

Доктор Миллер был программным директором с большой буквы. За пять лет его трудов в Бруклинском университетском госпитале он поднял нашу резидентуру в тройку лучших программ в Бруклине. Конечно, Миллер был далек от идеала, как и все люди. Он был крайне эмоционален, и его настроение могло меняться за мгновение.

Мы вошли в комнату одного из последних пациентов в нашем списке – он был госпитализирован с острой почечной недостаточностью, в анамнезе у него был СПИД[8]. Миллер моментально заметил то, что пропустила вся наша бригада, – пациент был на кислороде. Кислород подавался через нос по маленькой пластиковой канюле, два литра в минуту. Это было совсем немного по местным стандартам, особенно учитывая, что большинство наших пациентов были заядлыми курильщиками.

– Почему он на кислороде? – строго спросил доктор Миллер, в его голосе послышалась сталь.

Кислород был его самым слабым местом. Он достаточно проработал в этом и соседних госпиталях Восточного Бруклина, чтобы знать, что внезапная потребность пациента в кислороде может за мгновения привести к тяжелой дыхательной недостаточности. А дыхательная недостаточность – за мгновение привести к смерти.

Население Восточного Бруклина значительно отличалось от привилегированных жителей Манхэттена или благополучных горожан Бостона. У большинства пациентов здесь были серьезные сердечные и почечные заболевания, диабет и ожирение. Это был минимум в истории болезни. Многие страдали алкогольной и наркотической зависимостью. Довольно часто мы видели пациентов с ВИЧ и СПИДом.

Низкий социально-экономический уровень усугублялся удручающей медицинской грамотностью. Большинство пациентов просто не слушали докторов. Они не принимали лекарства, так как не верили в них, не ходили на амбулаторные приемы, потому что думали, что все само пройдет.

– Почему он на кислороде? – повторил Миллер. – Кто-нибудь знает?..

Он пронзил взглядом сначала дрожащих студентов, а потом затаивших дыхание интернов, включая Миру. Никто не знал ответа. Мое сердце упало. Взгляд доктора Миллера остановился на мне, капитане команды. Я, как старший резидент третьего курса, должен был знать все.

– Непонятно, но мы разберемся, – с готовностью ответил я, доставая карманный пульсоксиметр. – Все проверим, все узнаем…

Доктор Миллер улыбнулся. Долго злиться он не мог. А еще он любил карманные пульсоксиметры.

– Это очень и очень важно, особенно среди наших больных, особенно среди тех, у кого неконтролируемый ВИЧ, – сказал он. – Такие пациенты могут умереть за мгновение. А мы даже понятия не имеем, какая у него сейчас сатурация…

Пока Миллер говорил речь, я уже успел надеть на пациента пульсоксиметр, и тот показал сатурацию в 99 %[9]. Это его успокоило. Я подумал про себя, что ему с такой эмоциональностью явно не стоит никогда работать в реанимации, но, конечно же, ничего не сказал.

Доктор Миллер начал беседу с больным, расспрашивая у него про жизнь, про его дела, про то, как давно у него ВИЧ-инфекция и почему он не пьет лекарства.