Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 2)

Доктор Маша всегда оставалась в госпитале до позднего вечера, десятки раз проверяя всю информацию о больных, разговаривая с ними и их семьями, иногда она даже сама брала кровь, несмотря на все наши протесты.

– Что вы думаете, Доктор Маша, по поводу коронавируса? – спросил я. Какая-то тень закралась ко мне в сознание, и я не мог отогнать ее.

– Не понятно ничего, – вздохнула она, не отрываясь от экрана компьютера, где были бесконечные чарты с всевозможной информацией о ее больных. Она всегда была немного взволнована, но я заметил, что взволнованность ее увеличилась после моего вопроса. – Трудно сказать… Кто его знает… Бог даст, может, все обойдется…

Меня немного обеспокоил ее ответ, но я отнес это к ее тревожной натуре.

2

Я много гулял тем февралем, думая, размышляя, строя планы о будущем. Великие планы. Как я уже говорил, мне тогда казалось, что мир – это прекрасное место и будущее полностью принадлежит нам, молодому поколению, которому только что стукнуло тридцать. 2019 был прекрасным годом, и я ожидал только лучшего впереди.

Мы с женой жили в Кенсингтоне, одном из районов Южного Бруклина, наверное, наиболее американского из всех. Моя жена Лена выбрала самое новое из всех зданий в этой части города. Когда мы въехали в нашу квартиру, в здании только-только заканчивали ремонт. Это был по большей части еврейский район, прямо рядом с нами находилась еврейская школа с надписями на иврите.

Район был великолепный во многих аспектах. Прямо перед нашим домом находилась однополосная сервисная дорога, а сразу за ней была аллея со скамейками и высокими платанами. Платаны отгораживали нас от многополосной автострады, по которой неустанно мчались автомобили через весь Бруклин.

На востоке на многочисленных маленьких улицах находились большие частные дома с широкими крыльцами и просторными дворами, они были слишком шикарны для резидента третьего года, и я мог только мечтать о них, прогуливаясь мимо по тихим, уютным улицам, усыпанным разноцветными листьями платанов и покрытым лужами после растаявшего снега. На северо-востоке находилась улица Кортелью, там в ряд выстроились бары и рестораны – здесь в основном жили американцы. А на севере, буквально в пятнадцати минутах ходьбы от нашего дома, располагался второй по знаменитости парк в Нью-Йорке – Проспект-парк.

Вокруг нас царило уникальное сочетание множества культур со всего мира, и каким-то образом все они гармонично складывались в единое целое. В пятницу вечером ортодоксальные евреи гуляли по улицам в длинных пальто и высоких шапках, по аллеям бегали дети, перекрикиваясь друг с другом на русском, а в барах на Кортелью пили коктейли и крафтовое пиво веселые американцы.

Я чувствовал себя здесь дома, но мне было удивительно, как такой огромный и загадочный город так быстро принял меня. Я гулял по его аллеям и улицам, доходил до парка и возвращался на улицы, ходя между домов, забредая иногда в тупики. Сложно было даже представить, что весь этот мир сложится в коллапсе и сорвется в черную дыру уже через полтора месяца.

Я купил себе гитару, решив все-таки научиться достойно на ней играть. Гитара была светло-синего цвета и была моментально одобрена Леной, как предмет, украшающий интерьер. Наверное, вы уже догадались, что играть я толком так и не научился, зато хотя бы интерьер улучшился.

Мой радиологический цикл состоял не только из философских прогулок и «виртуозной» игры на гитаре. Я продолжал дежурить. Дежурств было много, иногда меня ставили в реанимацию или приемное отделение скорой по выходным, иногда я вызывался сам – за это платили дополнительные деньги, которые на дороге не валялись. Мне еще нужно было чинить мою машину, которую я ободрал в гараже почти в первый же день после ее приобретения…

Кардиологическая реанимация была, пожалуй, моим любимым местом для дежурств, особенно по ночам. Там мы подружились с Сэмом, который стал впоследствии одним из самым близких моих друзей. Сэм был уникальным человеком с не менее уникальной историей. Он происходил из индийской семьи, но родился в Амстердаме, а вырос на Лонг-Айленде – фешенебельном продолжении Бруклина и Квинса, уже не являющимся частью Нью-Йорк-Сити. Лонг-Айленд был местом больших пространств, лесов, пляжей, гольф-клубов и небольших чистых, спокойных городов, где люди жили совершенно нормальной жизнью, избегая бешеных ритмов мегаполиса.

Сэм впитал в себя эту культуру – он был всегда невозмутим и спокоен и не любил спешку и суету. Он был учтив и гостеприимен, что было совершенно не характерно для Бруклина, он любил пульмонологию и опубликовал больше двухсот научных статей в этой области. Сэм умел оставаться рассудительным в любой критической ситуации, что принесло ему блестящую репутацию в области реаниматологии, но что больше всего меня удивило в нем… В какой-то момент своей жизни Сэм решил, что история его жизни недостаточно уникальна и отправился учиться в медицинский институт в Польшу. Там он глубоко проникся восточноевропейской культурой, влюбился в польских девчонок – настолько, что даже выучил польский и стал свободно на нем разговаривать. Как мы шутили, за шесть лет медицинского института он выпил столько водки и съел столько соленых помидоров, что сама его ДНК стала как минимум на тридцать процентов польской.

Интересно, что все славянские языки имеют общую базу, и многие слова – особенно существительные – очень похожи или же вообще одинаковые. Как вы уже, наверное, заметили, в нашем госпитале было много докторов из самых разных стран Восточной Европы, это была его уникальность.

У нас было много докторов из России, Украины и Белоруссии, эти три страны были главными экспортерами молодых специалистов, но были также и врачи из Польши (куда я включил и моего друга Сэма), Сербии и Молдовы. К нашему блоку присоседились и резиденты из Грузии, Армении и даже Киргизии. Большинство из них говорило на русском. У тех, кто не говорил, я учился другим языкам. Дежуря по ночам в кардиореанимации, мы с Сэмом изобрели словесную игру – искали общие слова между польским и русским.

– Как будет корова по-польски? – спрашивал я.

– Krowa, – отвечал мне Сэм, и мы смеялись.

– А как будет волк?

– Wilk!

– Почти одинаково! А как будет кот?

– Kot!

– Одинаково!

Как выяснилось, все матерные слова были тоже одинаковыми. Что я заметил, во всех славянских языках присутствовало слово «добро» и имело одинаковое значение. Очень похожими были слова, означающие какие-то глобальные явления или вещи, например – Бог, небо, вода, дом, правда.

– А как будет белка? – спросил я, ожидая похожее слово.

– Wiewiórka! – выпалил Сэм.

Я совсем не ожидал такого ответа и начал смеяться, все громче и громче. Сэм присоединился ко мне, и мы стали смеяться навзрыд. Вивьюрка была совсем не похожа на белку, но это было идеальное слово, прекрасно описывающее этого зверька. Белки в Нью-Йорке были, кстати, повсюду – как у нас кошки.

Медсестры поглядывали на нас как на сумасшедших, но мы были не первые и не последние сумасшедшие резиденты на их веку. Кардиореанимация по ночам в большинстве случаев была крайне спокойна и потому считалась довольно престижным местом – здесь работали медсестры, достигшие пика своей карьеры, как правило, им было уже за пятьдесят. Молодых медсестер сюда не брали – их заставляли сначала несколько лет бегать в стационарах.

Кардиореанимация была абсолютно новым отделением, выполненным по самым современным стандартам – все палаты были одиночными, размером почти с мою однокомнатную квартиру в Кенсингтоне, отделенные от общего блока прозрачными стенами и дверьми. Заходя сюда, я ощущал себя почти что в Гарварде, на вершине научной и технической мысли. Но кардиореанимация была большим исключением из правил.

Наш госпиталь находился в бедном районе Восточного Бруклина, где в основном жили иммигранты из карибских стран, и он во многом полагался на поддержку города и штата. В целом госпиталь находился в приемлемом состоянии, особенно на глаз провинциального русского парня, но отделения неотложной помощи и общей реанимации требовали немедленного ремонта и модернизации. Особенно учитывая огромный поток пациентов через эти отделения, который был непомерно высок даже до начала пандемии. Все доктора открыто об этом говорили, а руководство госпиталя слушало, кивало и… Как полагается высшему руководству в любых странах – ничего не делало.

Удивительно, как некоторые вещи остаются такими же, неважно, сколько континентов и океанов их разделяет.

Я отправился смотреть кардиологическую консультацию в отделении неотложной помощи, это входило в обязанности старшего резидента кардиореанимации по ночам. Сэму я поручил принять нового пациента, которого нам собирались отправить из ангиографии. У пациента был обширный инфаркт миокарда, и ему только что поставили три стента. Он все еще был интубирован и находился на нескольких прессорах[1], чтобы поддерживать давление. В целом картина выглядела тревожно, но Сэм был более чем готов с этим справиться. Он поправил маленькие прямоугольные очки в тонкой оправе, коснулся легкой щетины и стал внимательно смотреть в экран компьютера, читая о новом больном. Медсестры начинали суетиться, расстроенные, что их полусонное времяпрепровождение было прервано.