Александр Андреев – Ковид-19: Дышите, не дышите (страница 1)

Александр Андреев

Ковид-19: Дышите, не дышите

Пролог

Первого пациента с КОВИД-19 я увидел еще в январе 2020 года, когда никто не знал, что это за болезнь такая. Я тоже тогда не имел никакого понятия о ковиде, но, оглядываясь назад, теперь уверен, что это был мой первый случай.

Я дежурил в отделении скорой помощи в качестве реаниматолога, и меня позвали посмотреть женщину лет пятидесяти с сильной одышкой и низким давлением. Я спустился вниз незамедлительно – женщина лежала на больничной койке, тяжело дыша и закрыв глаза. С ней была ее семья – муж и двое уже взрослых детей.

К этому времени я был что ни на есть старший ординатор третьего года и думал, что знаю как минимум все (а втайне подумывал, что, может, даже и более того), и редко допускал какие-то сомнения в себе. В США ординаторов называют «резидентами», и, так как я веду повествование из этой страны, будет разумно сохранить оригинальное название.

Женщину поместили в реанимационную часть отделения скорой помощи, что было довольно неожиданно. Ее муж рассказал мне, что она почувствовала недомогание два дня тому назад, а до этого была абсолютно здорова. Без вредных привычек, никаких лекарств даже не пила. Все это было нетипично. Пневмонии не должны протекать так тяжело в пятьдесят лет, что в наше время непобедимой и всесильной медицины считается «молодым» возрастом.

– Очень приятно, меня зовут Иван, доктор из реанимации, очень приятно… – обратился я ко всем, конечно же, по-английски и, разумеется, с невероятным русским акцентом.

Я замялся на мгновение, а потом пожал руку мужу.

Пациентка была дезориентирована и не отвечала на даже самые простые вопросы, она смогла назвать свое имя, но затруднялась с возрастом и сегодняшней датой. Она все время засыпала, а уровень ее кислорода падал прямо у меня на глазах. Семья взволновано рассказывала, как еще вчера она была на работе и нормально себя чувствовала. К концу их рассказа я уже не смог ее разбудить, а сатурация упала ниже восьмидесяти…

Я попросил семью выйти и быстро обсудил план с врачами скорой.

Мы решили интубировать и ставить центральный катетер – скорее всего, для перестраховки, так думал я. После того как мы получили добро от семьи, врач скорой заинтубировал, а я поставил катетер. Заняло все это не больше двадцати минут.

Мы отправили пациентку в реанимацию, где ее ждала целая армия медсестер и врачей, которые о ней позаботятся. Обширная двухсторонняя пневмония на рентгене… Необычно для такого возраста, думал я, но что же, начнем антибиотики, и через несколько дней выздоровеет.

По причине рассеянности я далеко не всегда смотрел, что же потом случалось с пациентами в реанимации. Иногда смотрел, но чаще всего нет. Но так как уверенность в своих силах была у меня тогда на самом пике, я особенно не старался проверять правоту своих действий.

В конце концов, как старший резидент третьего года может быть не прав?

В общем, тогда я так и не посмотрел, чем закончилось дело с той пациенткой. У меня была еще пара дежурств на неделе, а потом в пятницу меня ждало собеседование в Бостоне с одним из госпиталей, который сотрудничал ни с кем иным, как Гарвардом.

Мечтой моей всегда было стать сосудистым неврологом, и эти три года в общей медицине были только первой ступенью на долгой-долгой дороге. Интервью прошло хорошо, и через несколько дней мне позвонили из Гарварда и сказали, что меня берут. Моя текущая резидентура по общей терапии заканчивалась в июне, а в июле меня ждали новые приключения в Бостоне в мире неврологии. Жизнь казалась прекрасной.

Стоял январь 2020.

В конце месяца я встретил Сэма, моего коллегу и хорошего друга, он был резидентом второго года, он обожал реанимацию и пульмонологию и был блистателен в этих областях.

– А помнишь ту молодую женщину, которую ты нам послал с большой пневмонией? – спросил он.

Я призадумался и, честно сказать, даже и не сразу вспомнил.

– А! – наконец воскликнул я. – Пятьдесят лет, здоровая, без вредных привычек… Что редко в этой части Бруклина… Как она? На следующий день выписали?

– Она умерла на следующий день… – глаза Сэма, обычно полные жизни и энергии, потускнели. – Так и не поняли почему…

Часть 1. Закат

1

Мы начинали новое десятилетие, и рубежи казались безграничными. Меня называли «гарвардским парнем», так как я был единственный на то время резидент госпиталя, который каким-то образом сумел туда проникнуть. Если честно, я и сам до конца не понял, как у меня это получилось. Думаю, что многим обязан в этом доктору Миллеру, моему программному директору, который позвонил туда и представил меня самым великолепным резидентом, что когда-либо ходил по земле. О нем я расскажу вам чуть позже…

Но в Бруклине я был как рыба в воде. Бруклин имел большую русскоязычную историю, и русский язык здесь был здесь вторым по популярности. Если вы отправитесь в южные районы Бруклина – Кенсингтон, Бенсонхерст, Шипсхед-Бэй и, конечно же, легендарный Брайтон-Бич, – вы встретите множество русскоговорящих людей. В магазинах с вывесками на русском языке вы сможете купить соленые помидоры, кефир, сметану, пиво «Балтика» и конфеты «Аленка», по которым непременно начнете скучать, если проживете в США более двух-трех лет. Культура – это мощнейшая основа нашей психологии, и удивительно, как совершенно тривиальные вещи – вроде бабушек из Восточной Европы, гуляющих с внуками и кормящих лебедей на канале, – становятся настолько милы душе.

Февраль выдался мягким, одним из самых теплых за многие-многие годы. Снега почти не было. Весь мир говорил про вспышки нового коронавируса в Китае, я постоянно слышал имя неизвестного мне до этого города Ухань… Я находился на «образовательном» блоке по радиологии. Он заключался в том, что я должен был приходить в рентгенологическое отделение и сидеть с врачами-радиологами, наблюдая как они читают рентгены, УЗИ, КТ- и МРТ-снимки. Я быстро открыл, что здесь во мне, в отличие от скорой, стационара или реанимации, никто особенно не нуждался – жизнь шла своим медленным чередом, радиологи и их лаборанты справлялись тут прекрасно и без меня. В один прекрасный день я не явился в отделение, решив проверить, заметит ли кто-нибудь.

Никто не заметил, а если и заметил, то не стал меня разыскивать. Я начал ходить через день, а потом исчез насовсем. Это была прекрасная возможность научиться чему-то новому и узнать больше о мире радиологии, которую я всегда любил. Но что может быть лучше, чем просто остаться дома.

Система медицинского образования в США – та самая легендарная система резидентур, кующих ведущих специалистов в медицинском мире, – построена на тяжелом труде, и резиденты здесь работают по восемьдесят часов в неделю, иногда по четырнадцать дней без продыху. Но все-таки федеральные органы требуют, чтобы у резидентов были определенные «образовательные» циклы, и госпитали обязаны это выполнять. Такие образовательные циклы случаются довольно редко, поэтому большинство резидентов используют их в качестве мини-отпуска, чтобы просто прийти в себя. Интересно, что само слово «резидент» по-английски означает «проживающий».

В каком-то смысле мы действительно проживали в больнице. Я думал, что в Гарварде будет по-другому, но там оказалось еще тяжелее. Так закаляется сталь, как говорится.

После одного из моих визитов в радиологию, где я полдня сидел в темной комнате, смотря на КТ и МРТ разных отделов брюшной полости, абсолютно ничего не понимая, я отправился в главный корпус госпиталя поздороваться с друзьям и коллегами.

Я встретил Тревора Рахина, высокого парня невероятно британского вида – он так же, как и я, был резидент третьего года. Тревор всегда носил круглые очки, всегда что-то читал по медицине и постоянно делал тесты, над чем я не уставал подшучивать. Его мать была ирландского происхождения, а отец – пакистанского. От матери он получил свою английскую красоту, а от отца – ум и фамилию Рахин.

Что удивило меня в Треворе Рахине в тот день – он был в маске-респираторе класса N95, которая защищала от аэрогенных инфекций, таких как корь, туберкулез и, возможно, даже коронавирус…

– Тревор, – сказал я ему прямо. – Ты что, с ума сошел вконец?

– А что? – спросил он совершенно искренне.

– Ты что, книжек перечитал своих?

– Ты про респиратор? – наконец-то понял он. – Тебе тоже советую его носить… И всем советую… Слышал, что в Санта-Кларе умерла женщина пятидесяти семи лет… КОВИД-19 подтвержден. Скоро и в Нью-Йорке будет.

– Да ладно тебе! – все еще улыбался я, хотя в памяти мгновенно вспыхнуло лицо той женщины, которая умерла в реанимации несколько недель назад. – Ну даже если и доберется… И что будет?.. Здравоохранение в США справится с любым коронавирусом. У нас столько ресурсов и столько возможностей…

Тревор скептически посмотрел на меня и удалился, продолжая продолжив обход больных. Он явно не разделял моего оптимизма, и я не понимал почему. Я много раз ошибался в жизни и до пандемии, и после нее, но, наверное, самой большой моей ошибкой было пренебрежение угрозой КОВИД-19.

Я встретил многих друзей и коллег, здороваясь и перебрасываясь короткими фразами. Короткими – потому что умением говорить длинными фразами на английском я тогда не владел. Я встретил Доктора Машу, так ее все и называли – она была старшим врачом, окончившим резидентуру больше десяти лет назад. У нее были рыжие волосы и невероятно добрые зеленые глаза. Она была родом из Крыма, но уже давным-давно жила в Нью-Йорке.