Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 9)

Золотостарателей Филонова прибывших на Бираякан двумя неделями ранее насчитывалось шесть человек. За главного среди них выступал давний и многоопытный золотоискатель Герасим Буторин, по кличке Будара. В молодости он прошел не один каторжный рудник, где в совершенстве поднаторел в золотомойном промысле. Был он рослый, и могучий телосложением мужик, немногим старше лет пятидесяти. Обладавший завидной двужильностью в нелегких старательских делах, отличался Буторин еще и простецки не злобивым характером и обворожительно подкупающей прямолинейностью в общение с людьми. А помогал Буторину во всех делах не высокий ростом, но кряжистый Кузьма Петрович Одинцов, того же возраста что и Герасим, прозванный все теми же артельщиками между собой Кривым, потому как один глаз был у него полузакрыт от полученного когда-то в драке увечья. Золотомои поговаривали, что был он из недоучившихся студентов «Горного» и когда-то работал на заводе под Петербургом, а потом долгое время отирался на Енисейских и Ленских приисках. Двое помощников названых золотостарателей были значительно моложе годами, но такие же, как Герасим рослые и отменного здоровья мужики. А именовались они от рождения: Ефим Новоселов, Иван Лоскутников. Так же как их артельный верховод Ефим и Иван давно занимались: то полулегальным, а то и совсем не разрешено хищническим промыслом золота и за уголовные преступления, еще не так давно отбывали наказания, а потому привычнее отзывались на клички соответственно, Драный и Шмыга. Организуя старательскую артель для поиска и добычи золота в Бираякане, всех их придирчиво долго подбирал и нашел по поручению Филонова в главном губернском городе Прибайкалья Максим Столбновский. И только Петруху Ермагова да Степку Чернеговского, Филантий в старательскую артель подобрал из местных жителей сам. Не мог же он, не продуманно доверчиво поручить золотоискательство пусть и хорошо знающему толк, но все же откровенно-уголовному, бродяжному люду. Поэтому он и привлек в артель золотомоев, тщательно проверенных не единожды своих людей. Степан Чернегоский, именуемый чаще деревенскими Глухарь, из-за слуховой тугоухости, был оймурским односельчанином Филонова, а конопатый лицом Ермагов, он же Рябой, из соседнего села Дубинино. Филантий знал, что эти двое, с иркутскими бродягами каких либо дел никогда ранее не имели, и надеялся, что при любом раскладе событий в Бираякане, они будут сообщать ему реальное положение дел в отсутствие его. Более того, для похода в тайгу подбирая для себя как бы «двойные глаза и уши», он привлек для этой цели людей совершенно разнохарактерных и по всякому пустяшному поводу вздорно не ладящих между собой. Прибыв же к золотодобытчикам, он, безотлагательно поговорив наедине с каждым, твердо убедился в верности своего выбора. Не отставал в том и Осип отправив к старателям соглядатаями: Федьку Креста и Ваську Коршуна.

Еще с утра прошлого дня золотостаратели, выше по течению ручья в полуверсте от табора обнаружили небольшой водный перепад, и смастерив, установили там вашгерд бутару и даже попытались промыть золотоносную породу, несомую ручейной водой. Но первые пробные промывы наносно-донных отложений ручейника, обнадеживающих результатов не принесли, тем не менее, они решили продолжить золотодобывающую промывку такую, одновременно приступив к рытью шурфов по всему старому тальвегу распадка. Филантий, зная отменные кулинарные способности Осипа, как тот не отказывался, все-таки уговорил того по прибытию быть артельным кашеваром, а из-за увеличившегося людского числа, поручил проводнику Уванчану безотлагательно отправиться на охоту. Кузьма Кривой с прибытием на Бираякан для удобства общения окрестил Уванчана русским именем Иван, а Анчикоуля на великосветский манер нарек Анатолем.

Наутро, едва, едва лишь развиднелось и зарозовели гольцы становика на востоке, Осип Бабтин оторвался от постели первым, как и положено кашевару. Когда солнышко, озолотив первыми лучами каменистые кручи, засияло улыбчиво в небесной лазури, золотодобытчики уже степенно и деловито собравшиеся за общим столом, споро расправились с пшенной кашей, и пили чай, размачивая в нем ржаные сухари. Работа золотостарателей известно, нелегкая, и завтрак их был соответственно плотный. Основательно подкрепившись, артельщики неторопливо перекурили и разделились на две группы. Филантий присоединился к Герасиму, возглавившему пятерых помощников, и те отправились вверх по распадку, а Кузьма Одинцов и Анчикоуль продолжили промывку ручейника.

После ухода старателей с табора Уванчан, вынес из хозяйственно артельного балагана внушительных размеров заплечную холщовую суму, и вынул из нее большой охотничий лук, давно забытое охотничье снаряжение эвенков. Убедившись в боеспособности его и стрел, он бережно уложил все обратно в суму. Уванчан, как и большинство тунгусов сородичей, был среднего роста, не особо коренаст и широкоплеч. Вороненого цвета, жесткие и прямые волосы, туго сплетенные в две косы, круглое скуластое лицо, пухлые губы широковатого рта, тонкие, дугообразные брови над карими глазами, и это безошибочно определяло в нем типичного представителя тунгусского народа той поры. Однако чистое произношение слов на русском, выдавало и то, что он много лет общался с русскими где-то людьми. Видимо, по этой причине Номоткоуль и отправил его проводником старателей в тайгу. А может и потому что был он отменно коммуникабелен, раскосые его глаза, казалось, непрерывно излучали дружелюбно-обаятельное тепло к любому человеку.

– Иван – спросил подошедший к нему, несколько удивленный от увиденного Осип Бабтин – ужель ты и взаправду, с эдакой рухлядью старины дамней на охоту собрался?

– Это не рухлядь, а дедовский подарок и он, пожалуй, понадежнее будет моей кремневки.

– Но да…, ты охотник…, тебе лучшее об том знать – согласился Бабтин, но любопытно посматривая, как таежник перекладывает еще какие-то охотничьи устройства в конских сумах, переспросил – А ето чо за диковинны штуковины, по чо оне те нужонны.

– Звериные манки, когда гон у них наступает и самцы сходятся на борьбу за самку – Уванчан шире распахнув суму, вынул трубочку, смахивающую на музыкальную флейту -эта пикулька годится для охоты на козу – и он, отложив ее, достал, более длинную коническую трубу – а эта на изюбря, послушай, как она поет – прикоснувшись губами к муштуку, проводник, склонившись, с трубой направленной к себе под ноги, замедленно выпрямляясь телом, поднял рупор манка к верху, протяжно извлекая из него пронзительно скрипучий звук.

– Беда как схож он звуком, али со скрипом ржавого навеса – удивленно усмехнулся Бабтин.

– Но сейчас он нам не годится – Уванчан поместив в суму и этот манок, достал и приложился губами к муштуку охотничьего устройства с коротким и широким раструбом и извлек из него бубнящее короткий голос, созвучный с глухим, коровьим мычанием.

Осипу никогда не приходилось бывать на охоте в тайге и ему нестерпимо захотелось испытать себя в этом деле. Вероятно, добродушно-притягательное отношение проводника к нему посодействовал тому, и Осип не замедлил обратиться к охотнику:

– Слушай Ваня…, а далеко ли ты собираешься…, и как надолго?

– Да вот! – проводник, подняв к верху руки, и озадаченно неопределенно развел их в разные стороны – Хотел в верховья Бираякана наведаться, да там ребятки наши уже успели нашуметь. Придется коня седлать, да вниз спустится, в Уенгринском калтусе согжой, поди, успел уже вволюшку нажироваться. Ему ведь сейчас самый раз на битвы сходиться.

Продолжая собираться, он, вдруг резко обернувшись к Осипу, не без удивления спросил

– А ты…, по какой причинушке об этом справляешься?

– Х-хы! – кисло ухмыльнулся Осип – отродясь паря, на охоте я не бывал…, вот и хотелось бы припаритьса. Да ты, поди, надолго…, а мужикам обед…, ко времени нужон.

– Так если горишь желанием, можно и переиначить. Здесь недалече, внизу по распадку, есть боковое его ответвление – и Уванчан, повернувшись в ту сторону, махнул рукой

– Коза и изюбрь ночью случается там пасутся, дневные лежки их там же, а выше к гольцам и отстои есть. Поэтому калтус давай отставим, а возьмем собачку да туда сходим.

Пока Осип мыл посуду и прибирался на таборе, проводник, отцепив собаку с привязи, и полно-экипировано обрядился по-охотничьи. Бабтин тоже опоясался патронташем, накинул на плечо ремень берданки и они тронулись в путь. По ходу движения поглядывая на возвышающийся в сотне шагов от них правый косогор, охотники вскоре заметили обрывистое его понижение и обогнув круто лобный мысок, свернули в устье бокового ответвления распадка, о котором Бабтину с полчаса назад говорил проводник. Слабо натоптанная тропа резко оборвалась, и охотники пошли в целик, пробиваясь сквозь загущенную поросль молодого ольховника, где их обильно осыпала утренней росой буйная зелень его листвы. Вверху у каменистых круч отроговога гребня все еще клубились белесые обрывки ночной туманности, и видимо где-то совсем невдалеке от шагающих путников протекал ручей, откуда беспрерывно слышался его шумливый говорок. Вскоре охотники приблизились и пересекли его. За ручьем, чуть ли не прямо от воды пошли сплошные завалы старых буреломов, местами уже густо проросших кипенно взметнувшимся в небесную высь молодым леском. Преодолев его, они вновь подошли к ручейному бережку, сплошь усеянному мшисто-покрытыми каменьями. Охотники остановились и не спеша напились чистейшей горной воды. Собака проводника все время бежавшая впереди, вернувшись, тоже припала к ручейному водотоку. Вдруг она прекратила лакать, повела носом, втягивая протяжно воздух, взъершено задрожала телом, вильнув хвостом, рыкнула, и еще больше напряглась. За ручейной россыпью камня дружной густотой хороводилась непроглядно-сгущенная зелень широко разлапистого ельника. Как будто что-то разглядев в нем, пес еще больше оживился, как вдруг пронзительно взвизгнув, молнией сорвался с места и в мгновение исчез из видимости таежных промысловиков.