Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 4)

Поэтому приостановив бег, зверь, предвкушено готовившийся к нападению на жертву, резко вздыбился и устрашающе оскалив пасть, ощетинился и взъерошился загривком. Какое-то время, поднявшись на задних лапах в полный рост, он, все еще вышагивая, приближался к встречным по инерции, и тем самым неимоверно ошеломил и вверг в панику и лошадей, и спутников охотника-проводника. Кони испуганно захрапели, и ошалело шарахнулись в разные стороны, но расторопно и умело сдерживаемые всадниками, одичало, и взбешенно заплясали в тот миг под ними.

В суматохе Осип хоть и запутался в лямках котомки, но, все ж таки, сумел, резко откинувшись назад, скинуть с плеча кремневку, а Филантий охваченный паническим ужасом, забыл о своем вооружении и как полоумный с дико округлившимися на судорожно перекошенном лице глазами, заголосил истошно-пронзительным воплем:

– Вед-меть! Ды-к ета ж…, ж, взаправду ве-д-д-меть! Мужики…, да чо ж…, не стреляете!

– Эда (Зачем)! – столь же пронзительно громко вскричал и тунгус, и отчаянно замахал руками – Тар атыркаӈа, ӈэлэму гарпадя-ми! (Это медведь особого окраса, грех стрелять!)

А медведь отступая, той же минутой поспешно пересек лесную поляну и скрылся в кустах на ее окраине. Анчикоуль, опустив поводья, жгучим огревом плетки, кинул лошадь вперед, и резко вздыбив, остановил ее там, где только что находился хозяин тайги. Пружинисто спрыгнув с коня, он присел на корточки и пристально принялся всматриваться в следы уходящего зверя. Глядя на проводника, Осип и Филантий, столь же рьяно понужнув лошадей, машинально повторили его действие и спешились рядом с ним.

Теперь, всем троим путникам, отчетливо виделись на тропе большие следы лесного хищника, косолапо вдавленные в землю под его немалым весом. Эвенок поднявшись, подошел к лошади, и легко вскинул себя в седло. Его спутники с завидной расторопностью кинулись следом к своим лошадям. Тронув с места, Анчикоуль увлек за собой и их. Поравнявшись с кустами, где медведь только что скрылся, Осип с Филантием, скорее почувствовали, чем поняли, что зверь не ушел далеко, а находится где-то совсем рядом. Скрываясь в буйстве таежной зелени, он, вероятно, идет впереди, и не исключено, той же тропой их передвижения. И хоть старались они тщетно скрыть свою перепутанность, но столкнувшись впервые с медведем в тайге и оказавшись из числа людей не самого смелого десятка, через какое-то время откровенно запаниковали и начали беспрестанно оглядываться по сторонам. Анчикоуль, конечно же, обратил внимание на круто изменившееся поведение спутников, но, не подавая виду, всего лишь молчаливо усмехался. Однако вскоре у Осипа окончательно сдали нервы, и он занервничал нескрываемо. Держа заряженное оружие в руках наизготовку, в панической озабоченности лихорадочно разбрасывал он мысли: «Их путь, и в хорошую-то погоду бог ты мой труден и опасен, ведь едут то они по бесподобно дикой и глухой тайге, полно кишащей кровожадными медведями готовыми в любой момент сожрать их может быть даже живьем». К тому же, как не старался Осип разглядеть под конскими копытами тропу, по которой они ехали, так её и не углядывал. Все это в совокупности, в угрюмой и мало проглядной сумрачности дождливого дня, представлялось ему не иначе как продолжал мыслить он: «Ломятся, не особенно выбирая дорог они, кажись прямиком в пасть может ишо к более опасному хищному зверюге на обед, чем с каким только что повстречались». А обреченность такая удручающая, для пылкого воображения Бабтина была настолько ужасающей, что ему вдруг до невозможности захотелось, есть, но часов, как водилось привычно у конных всадников в те времена не было, поэтому в столь хмуро пасмурную погоду он все никак не мог сориентироваться с текущим временем. Наконец Осип не выдержал своей эмоциональной издерганности, и поравнявшись с проводником, заговорил нервозно срывающимся голосом:

– Слушай-ка, парень…, тьфу – Осип досадливо сплюнул – Я ета…, даже и подзабыл, как тя паря-то и кличут…, а да, навроде Андидобуль…, чо ли?

– Эвенок обернувшись к нему, усмехнулся:

– Гэрбив (меня зовут) Анчикоуль – и вновь устремил взгляд куда-то, в таежные заросли.

– Анчикоуль?! А…, аха, понятно…, так это…, как думашь, сколь шичас время?

Эвенок улыбнулся, взглянул на серость дождливого небосвода, покрутил головой, и всего-то пожав плечами, отвернулся и понукнул коня. Но Осип не унимался:

– Вот немтырь-то, а…, да ты хошь бы пальцем показал, где теперича солнышко! А то ить мы и не знам…, обед ли шичас…, аль дамно ужо можа быть и вечер.

Тунгус, среагировав на сказанное, еще раз запрокинул голову к небесам и, не оборачиваясь к Бабтину, поднял руку и ткнул в зенит небесный указательным пальцем. Осип, то же задрал голову, и мелко подрагивая ресницами от неприятно сыпавшегося на лицо дождя, стрельнул из-под капюшона глазами на серое однообразие небес:

– Понятно…, стало быть, дамным дамно обед.

А тем часом, где-то там, за уплотненно-ватной дождливостью облаков, во всю блистало полуденное солнышко, а в сокрытой дождливым мороком тайге, где усталых путников со всех сторон обступала косматая, широко-разлапистая мокрень ее зелени, стоял, казалось уже сгущающийся по вечернему сумеречный полумрак.

– Анчикоуль, ты останавливаться-то думашь…, али как? Передохнуть бы на-а…, да и пожрать требуется…, а то сколь времени едем, а ты, как в рот воды набрал, все молчишь.

– И взаправду парень…, пора бы где-то остановитса, оно ить без останову шипко чижало беда как долго ехать – поддержал Бабтина словом и Филонов.

– Эчэ (Нет) – ответил эвенок, и взглянув на Осипа, продолжал – Би тыкэн дэрум кимчэв, би туги сот депмулим-вал, аг-ми бира хуӈту хэгдыӈэ. Эр бира Уеӈрэ гэрбин. (Я тоже бы отдохнул, я тоже очень хочу есть, но надо достигнуть берега еще другой большой реки, река эта называется Уенгра).

– Чо сказал етот чучмек? – воззрился недовольно на Осипа еще раз Филантий.

– А черт его знат, чо он тараборит.

– Так вели ему, што б баял по-русски.

– Ты чо, не вишь чо-ли, он же по-нашенскому не белмеса.

– Тавды, зачем брал его с собой?! – вскипел еще большим возмущением Филонов.

– А другого нам не дали! – вспыхнул ответным раздражением и Осип, и насмешливо скривился в лице – По добру-то оно и нам бы не мешало владеть евошним языком.

– Хм…, ето ишо по чо?! – хмыкнул искреннее удивленный Филантий.

– А по то! Проводник-то нам с тобой шичас более нужон, нежель мы ему.

– Ося, у тя с головой все ладно? – ухмыльнулся ядовито Филонов.

– Не знай, Филантий, не знай… – посуровел лицом Бабтин и дотянулся рукой до плеча эвенка. Проводник обернулся, а Осип, проговорил ласково, умоляюще – Анчикоуль, ты хошь мало-мало-то по-русски, говореть способен…. Али как?

– Би синэ аят тылинӈэм, эвэдыт-дэ гундэв ургэ лучадыт. (Я вас хорошо понимаю, но мне трудно говорить с вами на русском).

– И чо ты теперича понял из евошней тарам-барам? – все так же ехидно продолжал взирать на Осипа Филантий. Но Бабтин в ответ лишь пожал плечами и с кислой гримасой на лице, разочаровано и тяжеловато выдохнул:

– Ничегошеньки паря толкового.

После слов произнесенных Осипом, Анчикоуль побагровел лицом, и замельтешив из-под тонко очерченных и ершисто приподнятых бровей недовольно раскосыми глазами, заговорил с ожесточенным усердием подбирая трудно произносимые им слова:

– Лучадыт мал, мал, понимай…, но гобори ете по ваша лучадыт моя…, чипка худа.

– Слава, те осподи, хошь таких-то слов от тя добились! – заулыбался благодарно Осип.

– Эта ишо кака така лучадыт? – переспросил его все так же недовольно Филантий.

– Луча по их наречью, насколь я знаю, означат русский, стало быть, он понимат нас, но по-нашенски бает худо – как и эвенк, наморщив лоб, вслух соображал Бабтин и той же минутой задался прежним вопросом к Анчикоулю – Так чо скажешь Анчикоуль…, скоро ль остановимся передохнуть, да отобедать?

– Эчэ, со мэргэпчу-вал (Нет, очень жаль, но)! Ет как по баша гобори …, а…, чипко ходи нада…, бирая Игичиӈрэ хэгдыӈэ… – ответил, Анчикоуль, с усердием подбирая к словам родного языка трудно и ломано произносимые им русские произношения.

– Каво?! – вновь было переспросил Филантий, но Осип вспыхнул раздражением:

– Каво, каво! Он навроде бает, идти надо ишо и шипко…, а вот куды, холера его разберет.

– Му – произнес Анчикоуль и широко раскинув руки, прошипел отрывисто и продолжил – Он ет бирая, со сомат кугунэде-ми (очень гулко шумит) – ткнув рукой в сторону реки, издающую такой же шумный клокот на каменистых перекатах, завершающе дополнил – Му (вода), ет ш-ш… кэтэ-гу (много). Хэгдытмэсэл (большая) ет бирая (река) такая Игичиӈрэ.

Наконец-то догадавшись, о чем пытается выразиться проводник, Осип разулыбался:

– Вот теперича-то парень я тя кажись тима… – и обернулся к Филантию – Ежель все верно понял, ехать надо к какой-то реке Игичиндре и она кажись, беда как шибка шумна.

– Так это, поди, как раз там, куда наши мужити золотишко увалили мыть?! – не менее озаренный восхитительно в своих догадках, засветился улыбчиво радостно и Филантий.

– Эчэ, алтанма силкивкил-мӣ. (Нет, там не моют золото) – резко окинув взглядом Филонова, отрицательно покачал головой Анчикоуль.

– Чо!.. Ужель неладно баю? – смутился Филантий и сокрушенно взглянул на Бабтина.