Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 5)

– Кажись так… – обронил завершающее разговор путников поникший взглядом Осип.

Глава 3

Удалившись версты за две от большой черемуховой поляны, где не более, как час назад столкнулись с медведем, кони путников, со значительным отклонением вправо, преодолев бессчетную полосу хвойного леса, вновь приближаемо подступились к сухинской речке. Гористо-возвышающееся над ее речным руслом правое побережье, вытягивалось продолговато-пологим спуском к урезу его воды, и было сплошь поросшее изобильно густым и широковетвистым ольховником. Еле заметная перед тем тропа в нем, тот час же растворилась бесследно. Буквально напропалую проломившись в целик, сквозь буйства гущины зарослевых его сплетений, всадники выехали на более крутое завершение гористого уклона и спустились на каменистую подошву довольно ровного речного берега, шириной, не превышающей пяти саженей, лишь кое-где заваленную большими нагромождениями из булыжника и более крупных каменных глыб. Хорошее знание местности позволило Анчикоулю без особых затруднений вывести всадников к наиболее подходящему в такую погоду месту для переправы. Длинной в полторы сотни сажень, шириной в две трети от того, равнинное, с небольшим уклоном приплёсье, позволяло реке здесь резко сбавить быстротечный нрав, так как в солнечную погоду это было не более чем широкое, вяло текущее мелководье. Но с превышением речного уровня, она с гулким водоворотным кипением, едва вмещалась в обширную прирусловую ложбину эту, яростно обдавая пенистыми брызгами побережную зелень и каменистость. И непрерывный гул ее, еще более звучным эхом гомонился во всех ближних горах и распадках.

Боязливо косясь на гулко стонущий речной поток, кони, всхрапывающие и подрагивающие телами, нерешительно подступились к воде. Но видимо испытавшие не одну опасность при переходах по горным речным прижимам, они вскоре успокоились и прекратили бояться шумного водного бурления. Всадники спешились, передохнули и принялись готовиться к переправе через реку. Прежде всего, каждый проверил исправность конского снаряжения, состояние упаковки и завязки горловин сумочных чересседельных баулов. Анчикоуль выхватив из-за пояса топор, вырубил длинный шест и, поправив на плечах котомку, ружье, взял под уздцы свою лошадь, и первым вошел с ней в воду. С некоторым интервалом за ним последовали один за другим неотступно и его спутники. Чем дальше они удалялись от берега и глубже ступали в воде, тем сильнее становился напор течения, и тем глуше становился для них ее гулко рокотный шум. Ледяная вода, обдав жгучим холодом, сразу же сбила дыхание и вызвала не прекращающуюся дрожь. Но вскоре лихорадочно знобящая лихоманка сменилась на болезненно-судорожное сведение конечностей и путники начали скользить, срываться на лежащих не ровно на дне камням. Бурный поток половодья, сбивая с ног перебредающего через реку человека, не оставляет ему практически ни каких шансов встать снова на ноги, что крайне опасно. Но куда более опасны донные ямы и рытвины, преодоление которых в половодье вслепую, как правило, заканчивается трагической развязкой. Зная об этом не понаслышке, Анчикоуль брел впереди переправляющихся, и успевал не только расторопно ощупывать шестом дно реки, но и, опираясь на него не терять опору под ногами, не упуская из рук повода своей лошади. Следовавшим, на некоторой дистанции за ним Осипу и Филантию было значительно легче. Бредущие, как и он, уже по пояс в воде, они ступали, ухватившись за уздцы и гривы лошадей, все-таки увереннее, где только что проследовал проводник.

Из-за непрерывно идущих дождей, все больше возрастающий уровнем поток ненастного половодья, стремительно несущийся по крутому, не широкому, местами каменисто загроможденному, руслу реки, создал, вероятно, уже где-то выше по ее течению крупный мусорный затор. Но затем, до того как путники подступились к реке, он с не менее возрастающим напором возможно прорвал его и устремился вниз по речному ложу. Однако, не вмещаясь в него и уперевшись в каменистые кручи правого берега, он остервенело, и неудержимо хлынул на левобережье и, затапливая более чем в полсажени глубиной его ложбинные низины, чудовищно повалил и переломал там буйно зеленеющую перед ненастьем древовидную и кустарниковую растительность.

Наводнение все еще продолжала нести по реке разный коряжисто-ветвистый древесный лом, когда путники достигли противоположного берега. На сплошь залитом водой побережье, порушенная в мусорный хлам былая его растительность, лежала не только большущими завалами, но и даже не меньшими нагромождениями поверх изуродованных деревьев и кустарников, стволовые обломки некоторых из них, теперь лишь обшарпанными остовами, сиротливо и жалко торчали из воды. Картина поистине дикая и немилосердно жестокая, но как не парадоксально одновременно и необыкновенно величественная. Но усталым путникам было не до праздного ее обозрения. Основательно промокшие, продрогшие под дождем, да еще и в ледяной речной воде, при переправе, они, отяжелевши грузно, взгромоздились на лошадей, и через четверть часа, затопленное, заваленное древесными останками, благоухающей еще совсем недавно пышной лесной растительностью левобережье сухинской реки, осталось позади. Кони шли по сосново-лиственничному редколесью, его подножье здесь как и прежде повсеместно утопало в густо-зарослевом чертополошье тонконогих побегов его же молоди. С неба продолжал сыпаться противно-моросящий дождь, и посиневший, лихорадочно трясущийся от переохлаждения Филантий, останавливая коня, заговорил, сипло-срывающимся голосом:

– Мужики …, моченьки, ужо боле никакушей нетука – и чуть помолчав, добавил тоскливо-умоляющее – христа ради прошу, давайте-ка…, будем, однако останавливатьса.

– Экун (что)? – отозвался проводник, приостанавливая коня. Не дождавшись ответа, он повернул его назад и, подъехав к Филонову, повторил вопрос:

– Эран (что случилось)?.. Пилантий, эва гэлэденни (что тебе нужно)?

– Напрасно ты парень лопочешь, вседно ж ничо не возьму в толк, чертяка ты не русскай.

– Моя гобори…, почто тбоя стала…, игдымэмэт (во всё горло) кричи?

– Дык, кажись амба …, все…, приехали! Оно ить…, и околеть эдак недолго.

– И всяго-то…, ха-ха-ха! – расхохотался посиневший от сильного охлаждения и Осип, но тут же обернувшись к проводнику, спросил – Но, а ты Анчикоуль…, чо про то скажешь?

– Би упкачив улапим туги (Я тоже весь промок) Буга улача, буга олгид ан (Небо намочило, небо высушит). Тэрэдевкэ (Надо терпеть).

– Вот вишь Филантий! Он, ить, ни скока не жалобитса, хошь и бормочет черте знат чо, а за тебя я ижно весь перепужался …, не вдругорядь ли медведь те на пятки наступат.

– Хы…, ведмедь! Ты сам-то чо…, двужильнай чо-ли?.. Ить до нитки ж мы мокрехоньки …, в обутках водищи…, борони бог, как жулькает!

– Тар упкачин (только и всего)! – рассмеялся Анчикоуль.

– Но и чо што жулькают – еще более насмешливо отозвался и Осип.

– Дык, надобно останавливатьса, огонь распаливать, да греться.

– Хы!.. И где ж ты в эдакой то мокроте дров сухих сыщешь?!

– Та хошь бы переобутьса…, одёжу сыру котору скинуть…, попеременить.

– Не Филантий, надо как можно живее отселяя ехать далее, да где-то в другом месте добру сушину гля огня сыскать.

– Эче!.. Ете делай сопсем чичас не можна – возразил Анчикоуль.

– То ись…, как ето не можно? – уставился на него недоуменно Филантий.

– Идарикэн мукэн бигин-ну (горькая есть)?

– Чо?!– не понял Филонов

– Моя гобори…, араки…, хэкухи (водка)?

– Ах, архи…, ну да, ну да! Шичас и верно…, самогоночки-то беда как не помешает.

Всадники сгуртовавшись тесным кружком лошадьми, спешились. Осип, с трудом скинул с себя котомку, и трясущимися от охлаждения руками долго развязывая ее устье, выдернул из нее жестяную кружку, ломоть хлеба и бутыль самогона:

Наполнив кружку и подавая ее Филантию, он произнес:

– На…, шваркни-ка по всей гля сугреву

– Спаси христос! – Филонов перекрестился, и осушив кружку залпом, смачно крякнул – Ох…, и крепка ж ты моя голубушка! – и возвратил кружку Бабкину – На-ка Осип, да, подай-ка таку ж полнехоньку и проводничку нашему – и оборотился к Анчикоулю – Но парень, я те так скажу…, ты паря шибко молодец! Верь, не верь…, а без тебя, ету водяну прорву небесну и речну…, нам бы в жисть не осилить. Верно, Осип!

– Об чем баять…, он просто беда какой молодчага!

– Эче! Ете не моя сопсем…, ет мит очат (мы все сделали), ете буга бучэ…, неба псе ет делай – запальчиво выразившись, разулыбался эвенк.

– Хы, сказанул, да небо-то, нас тока вымочило, а речка вусмерть чуть не запропастила!

– Эче! Оська, почто така худа гобори. Эр со эру (Это очень плохо). Оська, тбоя дяличи бэе (разумный, человек). Мит эвэнкил (мы эвенки) псегда гобори, чито ете буга бучэ.

– Анчикоуль…, тебя не переспорить, ни переговореть. Ладно…, пусь будет эдак.

Налив полную кружку самогона, он подал её ему с кусочком хлеба и завершил словами:

– Возьми…, да дерни сполна, за все доброе што предстоит нам ныне сделать.

– Пасиба… – Анчикоуль принял кружку, ритуально побрызгал из нее самогон на все четыре стороны света, произнес молебство и добавил к тому – Сиӈкэчи бэе балдывки, сиӈкэнмэн буга бувки (Удачу имеющим, человек рождается, удачу небо дает). Гиркулкан дялис бутунну дялувугин (пусть исполняются все твои желания) Оська.