Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 6)

Дотронувшись губами края кружки, он медленно вцедил в себя содержимое, и от сильнейшей крепости поперхнувшись, заговорил вновь восторженно и сдавленно:

– Бой-ё… уж да кака он чипка идарикэн мукэн!

– Чо хороша…, ишо линуть? Ха-ха-ха, – участливо справившись, расхохотался Осип.

– Элекин (достаточно) – отказываясь, замотал головой эвенк.

– Ха-ха-ха…, ужель и тя она сударушка проняла?! – полюбопытствовал Филантий.

– Э…, элэкинди (Да…, вполне)!

– Но ничо, ничо, зато хлестко согреешься – и Осип, наполнив кружку, выпил воскликнув – Эх…, как же она хорошо то пробират…, ижно до самого нутра прожгла!

– Э, со ая…, һэку оран тыкин-дэ…, тэли синду пасиба (Да, очень хорошо…, теперь стало даже жарко…, за это вам спасибо) – разулыбался благодарно Анчикоуль.

– Ладно, ладно будет те. Ты лучше скажи, далеко ли ишо ехать?

– Эче дагакан (Нет недалеко) – Анчикоуль отрывисто махнул рукой, указывая путь продвижения – Таду, мол, ачирватын этэв-ми (Там закончится безлесье). Таду дага ге биракан ухатмар бисин (Там речка меньше вторая будет).

– Тогда чо ж мы тута ишо стоим, трогаемся! – завершил разговор повеселевший Бабтин.

Путники продолжили путь и вскоре редколесье, начало сменяться более безлесными прогалинами, покрытыми местами клочковато мелким кустарником, да изредка высоко-кустистой черемухой. В густой зелени благоухающего разнотравья кое-где впечатляюще красовалась ломкая крушина, да прикрываясь большими, раскидисто веерными листами папоротников, пестро кумачовым цветом одиноко, редкостно уже алели первые грибные побеги мухоморовых семейств. Справа от путников, по ходу их движения, начал все отчетливее прослушиваться шипящее нарастающий шум клокочущее бурливой речной воды. Это и была речка Уенгра, которую в то время русские сухинцы уже называли Поперечной, за густым лесистым правобережьем которой временами все размыто и не ясно сквозь затуманенную седину затянувшейся дождливости проглядывала синь отдаленных горных склонов, и чрезмерно утомленные, насквозь промокшие конные всадники понимали, что находятся где-то в самом начале не очень широкой горловины этой пади. Половодье вышедшей из берегов критически превысило водный уровень реки. Передвигаясь по всхолмленно-пересеченной местности, они то и дело наезжали на залитые водой низины, и объезжая их, выехали в одном месте на не широкую, но довольно протяженную лесную поляну, с огромными хаотичными нагромождения бессчетно поваленных и переломанных, когда-то давно страшной бурею деревьев, образовавших в этом месте труднопреодолимые для них лесные завалы и заломы.

Осип и Филантий с немалым изумлением вглядывались в столь давний ветровал из уже полусгнившей, а то и совсем трухлявой древесины, в надежде отыскать в них хоть какие-нибудь для ночлега дрова, но ничего подходящего не обнаруживали. Эти полуразвалившиеся, но по-прежнему все еще почти непроходимые даже для лошадей, буреломы окружающей таежной глуши жутко угнетающе воздействовали на них. За день пройдено не более двух десятков верст. И видимо по этой причине Осипу и Филантию временами начинало казаться, что они забрели сюда навсегда и уже никогда не выберутся из этих страшновато-ужасающих древесных останков. Даже лошади, преизрядно притомившиеся грузновато вышагивали, понуро опустив головы. Только проводник Анчикоуль, как и прежде удивлял своих спутников тем, что безошибочно находил выход, казалось бы, из совершенно тупиковых и абсолютно неодолимо бесконечных лабиринтов. И как в подтверждение тому, виевато извилистая и малоприметная им охотничья тропа, сколько не петляла средь давнего лесоповала, наконец-то вывела путников на крутой бережок небольшого горного ручья, где громоздко высилась груда обломков смолистого кедрового валежника. Как по заказу дождь к этому времени прекратился, а впереди, сколько доставало взглядам путников, за весело журчащим ручьем ровной, словно неприступно щетинистой стеной представал величественно моложавый лес. Филантий и Осип, завидев его и заслышав скворчащее говорливый клокот ручья, даже не обменявшись словом, как по команде свалились с них совершенно обессилено. От беспрерывной верховой езды, стянуто и тяжело, вышагивая, поднялись они на прибрежный ярок, где с ходу упали в сочную зелень травы и замерли, свободно раскинувшись безразлично ко всему расслабленно в полнейшем изнеможении. В отличие от них, Анчикоуль резво спрыгнув с коня, поочередно разнуздал всех лошадей и, освободив их от седел и вьючных сумм, пустил на выпас на длинной веревочной привязи. Закурив трубку, он подошел к высоко скученной громаде смолистой древесины и на берегу ручья, который русские позднее назовут Васильевским, не замедлил задымить костер. Вскоре озорно, игриво язычки разрастающиеся его пламени лизнули полуведерный казанок, по-охотничьи подвешенный на таган .

– Hимат ӈэнэкэллу (идите быстрее) к огню, гретса будим – проговорил жизнерадостно он – ужина вари нада. Нэнэгэт бучу-ми (Пойдемте, собирать валежник), дорба руби. Хозяин ет места, Николка сбята, угости нада …, чайва умдявун амарила (чай позже попьем).

К этой минуте спутники проводника, передохнув, развязали седельные сумы, котомки и, разобрав упакованную поклажу, переоделись в сухое, а после сказанных Анчикоулем слов, вынув топоры, все принялись дружно готовить дрова для ночного костра.

Дождливая непогода разведривалась, в западной стороне над таежным пространством, в разрываемой на лоскутья небесной серости, начали хаотично раскрываться небольшие, голубые прогалинки. Солнечные лучи, все еще робко пронзаясь сквозь них, с величественным великолепием осияли тайгу, с избытком умытую дождевой свежестью. И вот в западной стороне там, где за дальней синью гор плескался Байкал, над темной кромкой леса, такой же крохотный просвет голубого неба начал неумолимо расширяться, и в нем засиял весело полно выкатившись, солнечный диск. Заблистав ярко золотистыми лучами, он утверждающее пообещал ясную и хорошую погоду на ночь и во всей таежной округе, точно спохватившись, голосисто заверещал, запел радостно и звонко разноликий, птичий мир. С приближением темени он точно по команде отрывисто смолк, как и начался. Невыразимо уставшие за день Осип и Филантий повечеряв, основательно готовились ко сну, только Анчикоуль еще долго не спал, одиноко сидел он у костра и заунывно-тягучим голосом пел таежную песню на родном языке, о том, что произошло в этот довольно не легкий, минувший день с ним и его спутниками:

Эдын эдыллэн, ирэктэл ирэллэ. (Ветер заветрил),

херкин херкиллан (деревья зашевелились, зашумели),

туксул няӈнява даста (тучи небо плотно закрыли),

бираду угэл угэдерэ (на реке волны заволнились),

хэгды тыгдэ тыгдэллэн (гром в горах загремел),

агды урэлду агдыдяран (молния засверкала),

тадук тыгдэ этэврэн (большой дождь пошел, задождился),

бу дюр дяр верстэлвкэ ӈэнэчэвун (мы проехали двадцать верст),

бу сомат дэррэ-в гунивкэ (надо сказать, мы очень устали),

туксулду чутума няӈня ичэвуллэн (потом дождь закончился),

дылача ичэвуллэн, чипичал чулдулрэ (сквозь тучи голубое небо

завиднелось, солнце показалось, птички зачирикали, запели.

бу агиду молачавун (мы в лесу дров нарубили),тогово илачавун,

тадук чайва умчавун (развели огонь, потом чай попили),

очавун анӈэ дэрумкивкэ (сделали ночлег и надо отдыхать)

Глава 4

С восходом солнца таежный лес, после двух недельных проливных дождей, заметно посвежевший, словно заново зазеленел. Преображаясь, час от часу он полнился все более нарастающим гомоном птичьего разноголосья. В лесной ветвистой зелени запели с переливами, а то и просто засвистали, защебетали весело на разный лад мелкие птахи. Словно сопровождая путников, безумолчно стрекотали, перелетая с деревьев на деревья сороки, а их неугомонно тарабористый стрекот перебивал дробно-методичный перестук лесного труженика дятла. И где-то далеко, далеко от этих мест, дикий голубь, выводил сдавлено и приглушенно, как шаман, отлажено и ритмично бивший в бубен, а Осип, вспомнив незатейливо-простецкую местного деревенского люда забаву-имитацию, улыбчиво доносившимся звукам, едва слышно вторил в такт:

– Сухинский поп, в реке утоп, сухинский поп, в реке утоп.

Анчикоуль, как и полагалось проводнику, по-прежнему ехал впереди, все тем же гуськом друг за другом движущейся вплотную троицы конных путников. Но теперь он вел их не охотничьей тропой, а в целик, по девственно не тронутой еще хозяйственной деятельностью человеческой тайге. И если прошлым денем всадники, периодически петляя и выравнивая направление, неуклонно продвигались на северо-восток, то еще с его вечера, круто изменив маршрут в четверть круга, все дальше и дальше удалялись от центральной пади Сухинской строго в полуденную сторону. Вначале они старательно держались, как можно ближе к реке Уенгра, без каких либо особо сложных препятствий, передвигаясь по смешанным её редколесьям, и проводник, вынув топор, периодически стесывал кору на деревьях, оставляя небольшие «залыски» обозначающие путь возвращения домой.

С речного побережья, равнинно-устланного в этих местах каменистой дресвой и крупным песчаником, изредка тяжело и шумно взлетая отрывались от земли глухари, собиравшие там, мелкие камушки. Перед идущими размеренным шагом лошадьми, озорно посвистывая, перебегали полосатые бурундуки. Не редко всадникам доставляло удовольствие наблюдать, и как по оголенным и шероховатым стволам сосны или кедра проворно скользила, почерневшая, после весенней линьки белка. А в высоких бурно зеленеющих травах, под знойно палящим полуденным солнцепеком, в них повсюду в разнобой скрежещущее пронзительно стрекотали кузнечики. Легкие ветровые подвижки застоявшегося воздуха, стряхивали остатки дождевое небесных вод и с этого лопушистое рослого травостоя приречного и с листьев деревьев, кустарников, круг которых они произрастали.