Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 19)

Зрительно окружавшую действительность он, в этот раз пришедший в себя, воспринимал все еще смутно, а разочарованность от быстротечного исчезновения сновиденческой нереальности усиливалась, и он дрожащим от слабости полушепотом, огорченно выговорил:

– А…, а где теперича-то…., я?

Старик, точно ожидал этого вопроса, тем же старчески полуголосьем ласково прошамкал:

– Так у меня болезный…, гостюешь ты.

Все острее ощущая в себе глухую боль и болезненно неприятную слабость во всем теле, Осип, долго боясь даже пошевелиться, осторожно потянулся руками. Они ему повиновались, и тогда он смелее ощупал ими край деревянной лежанки, на которой лежал. Поморщившись от испытываемых недомоганий, Осип легонько кашлянул и все столь же растерянно, с не отступающим недоумением спросил у старика:

– А ты-то…, хто будешь?

– Хм! – добродушно усмехнулся старик, и помолчав, добавил – получается, твой спаситель.

– А как тебя зовут? – продолжал столь же тихо и слабо Бабтин.

– Служил отечеству, Лавром Минеевичем возвеличивали, ссыльным оказался, просто Лаврентием, а ныне…, пожалуй, лесным скитальцем, без роду, племени, так вернее будет…. А тебя как кличут?

– Не…, пом-м-мню… – еще более растерянно и ослабевши, чуть слышно обронил Бабтин

– Но и не надо, в этаком состояние тебе это и не к чему – вновь помолчав, старик добавил:

– Сейчас тебе полегчает, если то, что я тебе подам, ты выпьем.

Он приподнял Осипу голову, поднес к его губам небольшую кружку. Бабтин приоткрыл рот, глотнул и, ощутив остро терпкую горьковатость какого-то травяного лечебного настоя, то захлебываясь, то откашливаясь, медленными, мелкими глотками, осушил её.

– А теперь, давай-ка мил человек, заодно сменим на тебе и повязку.

Поддерживая, старик осторожно усадил Осипа на лежанку, и обильно смачивая иным резко пахучим отваром, очевидно из других таежных произрастаний, почти безболезненно аккуратно снял окровавлено подсохшую повязку с левого предплечья, наложил на рану размоченный в горячей воде, завяленный растительный лист и вновь перевязал. Затем с прежней старательностью омыл тем же отваром все прочие ссадины и ушибы на голове и теле больного, и вновь помогая укладываться ему на лежанку, он успокаивающее проворковал:

– Ну, вот и ладненько…, теперь отдыхай, набирайся сил, выздоравливай.

Осип, закрыл глаза, и почувствовал, как все разом прекратилось перед ним кружиться: и помещение в котором находится, и очаг, столь блаженно притягательно источающий тепло, и диковато обросшее лицо старика и грубо сколоченный древесно-дощатый стол, на котором лучилась жировая плошка, смутно вырисовывая тусклым светом рядом стоящее жестяное ведерко, и горку с нехитрой посудой, прикрытой чистой, наверное, старательно стиранной не раз, тряпочкой. И он погрузился в благостно оздоровительный для себя сон.

На четвертый день, после того как пришел в себя, проснувшись ранним утром Осип с уверенностью ощутил, тело его заметное чувствительно пополнилось здоровой силой. Оторвавшись с предосторожностью от постели и коснувшись босыми ногами пола, он медленно, уселся на край топчана. В столь ранний час, Осип более внимательно, чем до этого оглядел внутреннее строение, и убранство помещения в котором находился. Первое что сразу же бросилось в глаза, оно не имело привычного потолочного перекрытия. Над его головой высилась двухскатная бревенчатая кровля, как он разглядел, крепившаяся на так называемых «самцах и курицах с переводами», т. е. поперечинах, параллельных фронтону балках, стягивающими стены сруба и являющимися крепежной опорой для стропил. Крыша, в таком случае, имела двойной слой из бревен, продольно колотых надвое, плотно подогнанных друг к другу: нижний – бревенчатым полукругом внутрь помещения, верхний – наружу. С таким устройством крыш Осипу уже доводилось сталкиваться, он знал, между слоями двойного настила в таком случае, обычно укладывают еще и листы бересты, а для усиления водонепроницаемости кровли, межбревенчатые стыки, обильно промазывают дегтем, или смолой. Оглядывая кровлю, он обратил внимание и на то, что стены этого необычного помещения, где только возможно, увешаны, множеством пучков завялено-сушеных трав, с самой разной формой листьев, стеблей и корневищ. Массивные бревна сруба, толщиной, немногим менее разве что в локоть, аккуратно оттесанные топором. Снятие щепы лишь в углах сходило на нет, из-за чего внутри стопы они имели ту же цельно-округлую форму.

В Прибайкалье, в деревнях, где довелось бывать Осипу Бабтину, печи в избах русских крестьян, уже давно отапливались по белому, ложились в основном из кирпича и лишь изредка встречались еще и глинобитные. Печь в зимовье старика, выполненная по какому-то не известному Осипу образцу, стояла посредине строения и топилась со всей очевидностью по-черному, так как дымоход, выходящий за пределы кровли, отсутствовал. Для освещения в ночное время вверху печной кладки имелась специальная печурка, где сжигалось смолье.

Топчан, на котором сидел Осип, стоял придвинутым впритык к стене, не более чем в аршине, напротив печи. По левую руку от него находились входная дверь и наглухо запираемое оконце. Прямо, по ходу от дверного входа громоздился обеденный стол, слева за ним уткнувшись в угол, смыкающий стены, деревянная лавка, справа от нее, не далее как в аршинах двух, печное, топочное чувало. Сруб зимовья наличествовал двумя косящатыми окнами. Одно озирало северную сторону, а второе восточную. Окна не превышали и локтевого размера, северное – затянутое брюшиной животного происхождения, восточное – мутно зеленоватым набором из стекольных осколков. Дневной свет через них проникал слабо и в зимовье царил полумрак. Лаврентий Минеевич, все прошлые сутки ухаживающий за Осипом, в этот утренний ранний час, звучно издавая переливистый храп, спал, на подстилке из слежавшихся плотно и плоско, свежо нарванных ранее трав, широко разметавшись на полу у очага в передней половине зимовья, положив в изголовье округлый древесный обрубок. «Это надо ж, каков добрейший старик, сам спит, мается на полу, а мне цельный топчан уступил!» – удрученно, вместе с тем благодарно тепло и восхитительно подумал Осип.

За печью, левее восточного окна ухоженно располагался передний красный угол. Осип поднялся с топчана, и покачивающейся неуверенной поступью, медленно приблизился к нему. Верхняя угловая полка, с локоть выше роста Осипа, лицевавшая диагонально передней части зимовья, являлась домовым иконостасом и на ней стояли четыре маленькие иконы, с поблекшим от времени ликом. Три выше, «Господь Вседержитель» по центру, слева святителя Николая Чудотворца, справа икона Пречистой Богородицы. Чуть ниже уровнем классического «триптиха», несколько меньше размером икона блаженного юродивого Лаврентия Калужского, о котором Осип ничего не знал. Значительно ниже иконостаса висели убелено-чистые и красиво-расшитые рушники, а под ними с аршин от пола возвышалась такая же угловая полка значительно больших размеров и на ней прикрытая столь же чистой белой холстиной лежала, совсем еще свежая краюха ржаного хлеба. Осеняя себя крестом, Осип, бубнящим тихим голосом произнес первые молитвенные слова:

– Во имя Отца и Сына и святого духа. Аминь.

Немного постояв в молчание и, почувствовав, когда все его мысли от всего окружающего земного отстраненно сосредоточились на обращение к богу, продолжил теми же благостно взывающими словами молитв, к каким с самого раннего детства приучала его когда-то мать.

Окончив молиться Осип, все так же зыбко и нетвердо ступая, поравнялся с окном, заслепленным брюшинной пленкой, слабо пропускающей божий свет. Отогнув в сторону боковой ее краешек, Бабтин невольно зажмурился. Проглянувший сквозь эту небольшую щель клочок солнечного ясного неба на какое-то время ослепил его безупречно чистой лазурной голубизной. В эту же щель следом ворвался порыв свежего лесного воздуха. Он был упоителен, переполнен приятно дурманящими запахами почвенной таежной прели и множественным разнообразием бурно взращенных на ней лесных трав. Улыбнувшись от прилива радостных чувств, Осип с глубоким, освежающим наслаждением вдохнул его в себя. Откуда-то из глубины буйств зарослевое чащобной, зелени, до его слуха донеслась свистяще незамысловатая песенка, вероятно мелкой лесной птахи, отчего его охватило еще более нежно-трепетное чувство, до глубины души взволновавшее его и он, ощутив учащенное сердце биение, испытал неодолимое желание поскорее оказаться за зимовейной дверью, оглядеть все, и ко всему дотянувшись руками прикоснуться, дотронуться.

Тем ранним, летним утром Осип впервые вышел на крыльцо зимовья после того как оказался у Лаврентия Кочнеева и точно крепким хмелем опьяненный, стоял он покачиваясь и вдыхая с невыразимым наслаждением всю сладостную прелесть свежего таежного окружения. Лучи только что стремительно восходящего солнца, украсно озолотив всю бурно разлохмаченную за лето зелень близлежащих кустов и деревьев, ярко и искристо играли всеми радужно световыми переливами над безбрежно-широкими просторами тайги. Еще на рассвете с южных гольцовых вершин, дохнул леденящей свежестью горный верховик. С восходом солнца он поутих, но настуженные им бело-ватные туманы, продолжали медленно сползать по при гольцовым распадкам. Заполоняя холодной, белесо-дымчатой поволокой ущелистое низинные пространства центральной пади они засеребрили в кристально сверкающий блеск росную влагу на предосеннее желтеющих травах, довольно обширной безлесной поляны, где раскинулось жилье старика. Кинув взгляд по радужному многоцветию на столь заиневевшей растительности, Осип разглядел средь ветшающей ее загущенности два небольших клина, под «завязку» засаженные картошкой, с пожухлой уже ботвой и засеянное по весне с тем же видимо стариковским старанием урожайно доспевающей колосисто ярицей.