Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 18)

– Со мэргэпчу (Очень жаль) Оська…, но уходи нада – поддержал Кузьму проводник.

– И ты туда же, да ну вас к ядреной…, трусы несчастные…, увидали мужиков с ружьями и обделались – заорал вновь дурным голосом Бабтин.

– Учуне…, экэл тэпкэрэ (Тихо…, не кричи)! Кандаре…, элекин (Надоел …, хватит)! Си минэ тылинни (Ты меня понял)? – вскричал и Анчикоуль.

Ничего не понявший из сказанного, Осип недоуменно, словно рыба вынутая из воды сунуло прошевелил губами полу раскрытого рта, а проводник прервав его молчание, продолжил настойчиво и громко – Со мэргэпчу…, эхиви манара эӈнэрэ варэ (Больше, чем можешь съесть, нельзя добывать)…, но…., уходи Оська …, чипка нада быстра.

– Но канешна, сичас все бросим да побежим – Бабтин поднялся и заговорил еще более решительно – волков боясь, в лес не ходят. Куда оне сичас подались, мы не знаем, но не седня и не завтре им суды не поспеть, воротится, потому, как надобно обо всем доложить етому Елшину. А ежели эдак…, то сичас, как отобедам, поднимамся, да идем робить.

До вечерней темноты старатели не разгибая спин, носили из шурфов и промывали породу. Были все, как и Осип Бабтин, непривычно задумчивы и угрюмы и за весь день не обмолвились и единым словом. На ночь на всякий случай выставили охрану и все поочередно отстояли караульными. Перед сном к Одинцову подошел Бабтин:

– Кузьма, пожалуй будет много лучше, ежель как ты баешь гуммагу состряпать.

– Конечно…, тебе же сказал, если в приказчики возьмешь…, я тебе во всем помогу.

– Тавды порешим так, завтре ты с Анчикоулем сколь сможешь, продолжишь промывку, а мы вчетвером накроем бревенчатым накатом с земляной насыпью все нами нарытые шурфы. Переночуем ишо одну ночь, а с утречка пораньше, дай бог подадимся от сель.

Увы, все свершилось совсем не так, как замыслил Бабтин, точнее все завершилось настолько трагично, что ни в каком дурном воображение Осип не смог бы и представить. Нет, как и условились на следующий день золотостаратели во главе с Бабтиным, закрыли бревнами все отрытые ими шурфы, произвели земляную отсыпку, а по верху ее, тщательно обложили травянистым дерном, стараясь бесследно сокрыть свои работы. Все намытое Кузьмой Одинцовым и Анчикоулем, Осип Бабтин уединившись, сложил в свой сокровенный кожаный мешочек, а для убедительной сохранности, охватив его ремешком наискосок через плечо, разместил под пазухой левой руки.

День прошел в тягостно-напряженной обстановке, вечером при костре, в том же тяжелом настроение собравшись за столом, немногословно отужинали, и тем же часом улеглись спать, тепля надежду, что рано поутру, они покинут Дёлокан.

Глава 9

Медленно и напряженно приоткрыв веки глаз, Осип Бабтин очнулся после трехдневного бессознательного состояния. А вокруг стояла, высоко звенящая, недоступная слуху и до боли гнетуще-давящая на уши тишина. И хотя с каждым мгновением зрительно он все отчетливее воспринимал окружающую действительность, перед ним вырисовался отчетливо вновь и вновь в самых ярких красках все тот же жутко устрашающее могущественно грозный владыка несметных богатств подземного их сосредоточения. Правда в минуты каждого последующего прояснения сознания виделся он ему уже не как в первый раз, в восхитительно-роскошном, ослепительно изумляющей красоты и царственного величия дворце, а в каком-то уж больно маленьком и невзрачном, с низким прокопчено-задымленном сажевой чернотой потолком помещение. Но и сейчас это, невероятно могучего сложения, человекоподобное существо представало перед Осипом все таким же разодетым в богатые, невероятно дорогие, золочено парчовые одежды. Только с каждым новым прояснением сознания оно уже не вгоняло Бабтина, как первоначально в леденящий сердце страх и трепетный ужас, а к не малому удивлению совсем тихо и смиренно сидело на каком-то деревянном сооружение, глубоко задумчиво погруженное в свои мысли. Через минуту, другую, царственное величие поднялось и шагнуло к диковинной, но отменно, мастерово сложенной из дикого камня и глинистого сырца-кирпича печи. С её приступка взяло оно маленькое ведерко и, ступая шаркающим шагом, приблизилось к грубо сколоченному из досок столу, уселось за ним, лицом, обращенным в сторону Бабтина, на столь же грубо сколоченную лавку и приступило к чаепитию. Но что это? Осип от неожиданности даже содрогнулся. На его глазах с чрезвычайно ужасающим и страшно грозным властелином подземных сокровищ, произошло нечто невообразимое. Царственно роскошно разодетое существо куда-то исчезло, улетучилось, а в вместо него теперь Бабтину отчетливо виделся обычный живой человек.

За столом сидел старик лет шестидесяти, такого же крепкого и могучего телосложения, как и тот страшно грозный великан, разве что не столь громадного роста. Да и одежда старика, представляла сейчас собой не более как широкий и длинный, свободного кроя, причудливой формы балахон, сшитый, не то из какой-то драп дерюги, или просто из грубо сотканной мешковины, несуразно свисающий ниже колен. Космато-клочковатая и густо пронизанная серебреными нитями седины борода и того же окраса, длинно-вислые усы, и еще пока что воронёной смолью броско пылающие, лохмато кустистые брови, словно заросли лопушистого бурьяна, загустело, покрывали его лицо. Из-за таких же длинных, давно не чесанных, косматых волос, голова его казалась невероятно лохматой и большой, разительно не пропорциональной телу. И все это в совокупности напоминало в нем какого-то чрезвычайно огромного медведя. И хотя старик казался жутковато диким, и свирепым на вид, Осип несказанно обрадовался его присутствию и громко поздоровался. Но почему-то не услышал своего голоса, а старик, не откликнувшись в ответ, продолжал молчаливо сидеть и есть. Осип повторил более громко свое приветствие, и вновь не услышал себя, а космато-бородатый старик со всей очевидностью заканчивающий чаепитие, и в этот раз, как говорится, не шевельнул ни бровью не ухом. Насытившись и осенив себя крестом, он неторопливо убрал за собой все со стола, набил табаком трубку, чиркнул кресалом, и запалив трут, прикурил ее. Накурившись, старик поднялся из-за стола, шагнул к открытому чувалу печи, отвесил поклон огню, который вероятно там уже начал гаснуть, что-то пробормотал невнятно, перекрестился и вышел из зимовья. «Почему же это он не поздоровался. Разве што глухой…, али попросту не расслышал меня?» озадачил себя таким размышлением Осип. Как вдруг его сознание обожгла страшная догадка: «Да нет…, нет…, похоже, это я сам лишился слуха, а может быть и говорья, потому и не мог быть услышан им!». Ужаснувшись от нахлынувшей догадки, Бабтин резким движением руки потянул на себя, то чем был укрыт, и в то же мгновение чудовищно нестерпимая боль пронзительно прошила его тело. Белый божий свет минутами назад, прояснивший сознание Осипа резко закружился, ослепительно заиграл жгучими огненными брызгами и стремительно мрачнея, понесся от него куда-то, а он вновь погрузился в обволакивающе-кромешную темень бессознательного состояния.

Прошло некоторое время, Осип, в который раз пришел в себя все в той же цепенящей и тонко звенящей тишине. Она по-прежнему была столь же высокая, наверно где-то уже на грани полного ее беззвучия и столь же ощутимо болезненно давила на все еще слабоустойчивое его восприятие окружающей действительности. Страшась раскрыть глаза из-за этого, он с новой силой ужаснулся, вспомнив, что онемел и оглох, и не исключено навсегда. Мучительно противясь такому осознанию, Бабтин, всем своим еще слабым существом напрягаясь, попытался уловить хоть какой-то сторонний звук, способен разрушить эту противно давящую тишину. Как неожиданно, в столь удручающую для него минуту он с превеликой радостью услышал стариковский, ласково-тихий голос, переходящий почти на шепот:

– Ну что, очнулся…, пришел в себя?

Осип вздрогнул, и в этот раз, легко и без всякого напряжения раскрыл глаза. Теперь он полно, различал яркие блики очагового огня на фоне, очевидно никогда не беленых сводах стен и потолка строения, в котором находился, и не только. Он хорошо видел перед собой старика, сидящего на чурбаке у очага, курившего трубку, его лицо, сплошь заросшее длиннющим, точно смоль черным, но уже обильно посеребренным волосом и пронзающее цепкий, притягательно добрый взгляд его. Помолчав, старик поднялся, приблизился к Бабтину, склонился над ним, надсадно кашлянул и тем же тихим, но требовательным, сипловатым от курения, ласкающим слух голосом, вновь спросил:

– Парень…, слышишь ли ты меня…, ответь?

Осип с трудом разлепил спекшиеся губы и слабо, едва слышно обронил:

– С-лы-шу.

Очнувшись в этот раз, Бабтин, как ему показалось, продолжительно долго боялся даже пошевелиться. Но ответив старику, он каким-то чрезвычайно озадаченным взглядом окидывая его, растерянно-упавшим голосом спросил:

– А ты дедушка…, ето сь…, как его…, случаем, не подземного ли царства царь?

– Нет…, царям служил, было дело, а царем…, царем нет…, как-то не довелось побывать.

– Так…, чо…, во сне…, мене чо ли ето все пригрезилось?! – разочарованно удрученно не сказал, а надрывно простонал Осип, и с каким-то досадно тяжелым огорчением, в мыслях, глубоко занедоумевал: «И пошто же ето так-то скоропалительно прервался хошь и страшно жуткий, зато сколь ужо эдакий украсно картинный сон».