Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 20)

Преодолевая не отступающее головокружение, он, покачиваясь, медленно спустился с крыльца, высотой-то всего лишь в две ступеньки. Иным, чудесно обновленным грациозно умиляющим, вдруг предстал перед ним в такой час этот кипящий благостно могучей жизненной силой мир, затеряно притаившийся в столь глухом месте таежно-горном. Все еще охваченные серебристо-инеевой изморозью первых утренних заморозков высокие травостои, далеко просматриваемые на этой таежной поляне и, молоденькие деревца и кустарники на ближайшем речном берегу, как и приземисто плоские крышные скаты построек, и жердевая их огорожа, обильно мокреющие на солнце, все, в это погожее утро показалось ему невероятно волнительным и прекрасным. Все полыхало какими-то изумляющее теплыми, броско выразительными красками. Заметно повлажневшими глазами озирал он в эти минуты здесь все вокруг себя, волнительно теребя шовные складки на груди своей рубахи. Окидывая окружающее восхищенным взглядом, ему, как никогда ранее, вдруг захотелось нестерпимо подойти, дотронуться до листьев, блекло потускневших при таяния инеевой заморози на смородиновой поросли, зарослево кустившейся у одной из стен зимовья. Шаткой поступью приблизился он, приник к ней, и прижавшись щекой к листве, покрытой водянистым увлажнением бархатным глубоко вдохнул в себя, ни с чем несравненный запах терпко ароматный их. Его окликнули, он обернулся и увидел Лаврентия Минеевича, сидевшего на крыльце. Осип подошел к нему и грузновато опускаясь, присел рядом.

– Ну, слава богу…, ты уже на ногах – прищурившись от яркого света, улыбнулся старик.

– Лаврентий Минеич… – Бабтин помолчав, кинул озабоченно на собеседника взгляд – Скажи, будь добр…, и как же ето я здесь-то у тя очутился?

– А ты не помнишь?

– Не-ет… – растянуто, сокрушенное растерянно помотал головой Осип отрицающее.

– В ту ночь, мне плохо спалось, а когда на рассвете в Дёлокане выстрелы загремели, решил дождаться дня и сходить туда, посмотреть что там происходит. Прошло часа три, отпустил с привязи Мухтарку и пошел за ним вон туда. – старик махнул рукой в сторону распадка – Шел, шел, слышу, а он вверху косогора лает. Да лает, не как на зверя лесного, а навроде бы как жалобно умоляет меня подойти. Подхожу…, смотрю, а под скалой человек, совсем недвижимый лежит. Это и был ты. Взвалил я тебя на себя и как был ты весь в крови израненный, таким к себе и принес. Ну, а ныне получается…, слава богу, выходил тебя.

– А долго я здесь нахожусь?

– Так сегодня…, седьмой день, как пребываешь.

– Седь-мо-ой! – протяжно певуче, произнес растерянно Осип, как вдруг вплотную придвинувшись к Лавру Минеевичу, пристально вгляделся в его лицо. Что-то знакомое и далекое, как сон, показалось ему в чертах старика и Осип с обрушившейся на него неожиданностью, вспомнил, что где-то его уже видел. А тот, точно читал его мысли:

– Да, да, мил человек, мы уже встречались…, уверен, ты узнал меня. Все верно…, то была позапрошлая суббота, я как раз баньку готовил, смотрю…, а тут вы пожаловали. Я подумал поначалу, опять это варнаки Веньки Елчина подъехали…, ну и от того, так не ласково вас и встретил. Да хорошо, что с вами в тот раз Анчикоуль оказался.

– Анчикоуль?!..

– Ну, да он самый, Анчикоуль…, помнишь ли такого?

Осип поднялся с крыльца, вскинув голову и прищурив глаза, бросил пристально безотрывный взгляд, на засиненную дымчатость близ лежащих горных вершин, вкруговую возвышающихся над таежной поляной. Затем медленно опустил голову, Бабтин долго стоял, закрыв глаза не шелохнувшись, только скрюченно натруженные пальцы, от тяжелых крестьянских работ мелко подрагивая, суетно перебирали складки одежды. Как вдруг, лицо его судорожно исказилось, а по щекам на бороду покатились мелкие бусинки слез. Круто обернувшись к старику, он здоровой рукой наотмашь смахнул их, и еще более пристально, точно внимательно изучающее вгляделся в его обличие:

– Кажись, вспомнил… – и, резко понурив глаза себе под ноги, продолжил – Так чо получатся…, ето к тебе чо ли мы суды…, по пути в Дёлокан заезжали?

– Ну да…, да…, так все и было!

Осип, вновь порывисто устремив куда-то, в сторону растерянный взгляд, какое-то время задумчиво, что-то там, казалось, рассматривал, при этом: то волнительно расстегивал и застегивал пуговичный ворот рубашки, то более спокойно поглаживал чуть подрагивающими заметно потончавшими пальцами руки усы и бороду. Старик, наблюдая за происходящим, даже не пытался нарушить затянувшуюся паузу в разговоре, немало повидавший в жизни, он хорошо понимал, что может в такую минуту происходить в душе у собеседника. Оборачиваясь лицом к Лаврентию Минеевичу, Бабтин переспросил:

– Как ты сказал…, варнаки Веньки Ельчина?

– Так точно…, так о его людях я и упомянул.

Осип снова непродолжительно помолчал и продолжил:

– Лаврентий Минеевич…, а ить, ето ж оне были?

– Кто…, они… были?!..

– Я спомнил…, как утресь того дни на нас напали люди…, етога…, как его…, Ельчина.

– Я знаю – перебил Осипа Лаврентий Минеевич.

– Откуль?

– Когда метался в беспамятстве, ты страшным матом крыл Екимку, да и Ельчина поминал не добрым словом. Я ходил в Дёлокан и видел, за что ты их так немилосердно костерил.

Лавр Минеевич, тяжело вздохнул, сокрушенно покачивая головой:

– Это надо ж, сколько людей эти сукины сыны угробили… – и страдальчески грустно речь завершил свою – Тела-то я там их подобрал и по-божески земле предал, как полагается.

Осип, пошатываясь, поднялся по ступенькам крыльца, и распахнул дверь в зимовье:

– Минеич…, пойду я, прилягу…, а то плывет пошто то все в глазах…, качается.

Лавр Минеевич поднялся следом и, поддерживая его, помог дойти и лечь на топчан. Укрывая его холстиной, он ласково проворковал:

– Ты слаб еще очень, давай-ка парень пока что подольше отлеживайся, да набирайся сил.

Как будто в минуту тех только что сказанных стариком успокаивающее добрых слов он окунулся в снотворно-благое состояние своего немало настрадавшихся в последнее время тела, как перед ним вновь замелькали, запрыгали разные жуткие страшилища из ползучих гадов рогатых чертей и еще каких-то безобразных чудищ с их леденящим сердце душераздирающим диким хохотом. И Осип с глубоким, учащенным дыханием в груди, весь в поту холодном поту резко оторвался от постели, и долго оглядывая все вокруг, приходил в себя, сидя на топчане, совершенно не понимающее где находится.

– Ты чего Осип, что-то неладное пригрезилось – метнул в его сторону обеспокоенно взгляд входящий в зимовье Лаврентий Минеевич

– Аха!.. будь оно не ладным ето и золотишко што б я за ним кавды-то ишо хошь раз ходил –отозвался Бабтин глухо и повалившись обратно обессилено в постель дополнил совершенно спокойно более звучно засыпающий – ежли каким-то чудом в живых-то и остался.

В полдень, когда Лаврентий Минеевич накормил проснувшегося Осипа сытно-вкусным обедом, тот попросил старика присесть к нему на топчан и рассказал, как произошло нападение бандитов Елчина в Дёлокане.

Глава 10

Весело лепетал костер золотостарателей, высоким языкастым пламенем озаряя ближайшую около таборную округу. Слышно было, как во временной огороже лошади аппетитно похрупывают овес. Где-то раз за разом страшно ухнул филин и точно лесной леший захохотал. Ему ответно, в ту же минуту зачастив, зло отозвалась, заверещала какая-то видимо более мелкая ночная птица. И все стихло. На востоке над гольцами заалел небосвод, не нарушая благостно дремлющую таежную тишину, и ничуть не вторгаясь в ночную лиловую тьму. Но незаметно словно крадучись, рассеивая её, в след за утренней алой зарей, величаво разгорающейся на востоке, надвигался неудержимо дневной рассвет. С гольцовых круч, вначале всего лишь легким дуновением, а затем все более крепчающим свежачком потянул Верховик. Прошелся легонько по мелким высокогорным лощинам и дохнул там студеным хиусом, сгустившись же в Дёлокане, с гораздо большей силой вымелся он из горловины его узкой и стремительно понесся по пади, обдавая леденящим холодом растительность и живность её всякую. А у сбавляющего пламенем и жаром таборного костра, разметались в приятных и не особо сладостных сновидениях золотомои Бабтина, где перемешиваются: сопение, равномерное с заливисто могучим храпом, а то вплетаются средь того, сонный вскрик, сдавленный стон, или нечленораздельное бормотание, непомерно уставших за день людей. В эту ночь они даже и не позаботились о том, чтобы выставить караульный дозор.

Может быть, поэтому Осип спал столь чутко, и от того его предельно обостренный слух уловил легкий треск мелких на землю древесных сучьев опавших, раздавшийся где-то поблизости «Нако надо подняться да подживить огонь, не захирел бы он» – в полудреме Бабтина мелькнула мысль. Но то ли за прошедший день порядком подустал, то ли ленца крепко поприжала к лежанке и он, продолжив бороться со сном, так и не оторвался от нее.

Вдруг неожиданно разом испуганно захрапели и диковато затопотали копытами кони. Осип, вмиг расставшись с сонно притягательной одурью, словно голышом обданный ледяной водой, вскочил на ноги и охваченный тяжким испугом, громкоголосо заорал:

– Мужики!.. Вставай…, вставайте!

Старатели, мгновенно проснувшись, повскакали с лежанковых постилок. Полусонно зрячими глазами они какое-то время испуганно пялились в окружающую их предутреннюю полутемень, но ни чего там не углядывая, и не понимая причины поднявшейся суматохи, все враз вдруг невпопад загалдели, заголосили. Федька Крест бестолково прокричал громче всех: