Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 15)

Для осуществления переправы проводник повел группу вверх по течению реки туда, где перед описанным выше порожисто каменистой, узко-ущелистой ложбиной водный поток ее, протекал более равнинным и широким плоскодоньем и образовывал там мелководье.

Но даже в таком месте, при более спокойном течение, эта своенравная горная река своими шальными быстро несущимися водами, легко вскруживала подводные и поверхностные водовороты одинаково угрожающее непредсказуемые для переправляющихся. Кони путников пологим пуском спускавшиеся к реке инстинктивно почувствовали водоворотную ее силу, и опасливо косясь на воду лилово расширившимися глазами, запрядали ушами, забеспокоились. Тревога лошадей не замедлила передаться всадникам, но на последних подействовал проводник. Внушительно грозно взглянув на них он в мгновение соскользнул с седла, и зачастив мелкой поступью, проворно спустился к воде.

– Он в речку то зачем полез… – с недоумением покачал головой Кузьма Кривой.

– А черте его знат – еще более недоуменно глухо отозвался кто-то из всадников.

– Ты никак здесь будешь велеть чо-ли переправлять на другой-то берег? – забеспокоился и Осип, несколько оторопевши, наблюдая за действиями Анчикоуля.

– Э, гунчандиӈав. (Да, буду) – согласно кивнул головой эвенк.

– Однако паря многовато тут для переправы глуби-то будет… а, ить потопнем – еще более раздосадовано, произнес тихим, прерывисто упавшим голосом Бабтин.

– Эчэ – отрицательно покачал головой проводник и весело с ухмылкой взглянул на него

– Эӈэни кэтэе ачин (Не очень много).

– Чо нет то…, не вишь чо-ли, кака водища там колобродит!.. Да и ширь не малая – ужаснувшись, визгливо произнес Осип и его подержал нарастающий ор остальных золотомоев:

–Ширина саженей с десяток чудок более наберется, но коловерть страсть кака страшенна!

– Аха! И вправду по чо мы туда полезем…, утопить чо ли хошь…, чертяка ты паршивый!

Звучали и куда более обидные словеса, как заглушил их единственно-прозвучавший здраво-осмысленный выкрик Васьки Коршуна:

– Не мужики, кажись не так шипко глубоко тута, коням по пузо нако будет…, перебредут.

– Э, тэдегдэ (Да, конечно) – согласился с ним Анчикоуль, возвращаясь к коню – эду арбэкта, (здесь же в сухую пору мелководье) – он вскочил в седло и, тронул его с места.

Владея завидным мастерством верховой езды, проводник сноровисто и расторопно действуя, вселял в своего коня спокойствие, уверенно правя им в студени ужасающее бурно кипящего водного течения этой непредсказуемо-сварливой в дождливость горного реки:

– Моя знай…, эду аятку дагкит (Здесь самый хороший брод).

Лошадь под проводником была молодая, сильная, но, и она нелегко справилась с сильным речным потоком. Почти у самого бережного среза воды она, споткнувшись о каменный выступ дна, закачалась, но устояла, и понукаемая беспрестанно в тот момент всадником, напряглась и вывезла его на противоположный берег.

Переправившихся через реку, всадников со всех сторон обступил высокорослый ивняк. Пробившись с трудом через его гущину напропалую, они выехали на не плохо натоптанную охотничью тропу приречного, смешанного редколесья. Слева, в его прогалины по их ходу хорошо проглядывалось темная, разлаписто-ветвистая зелень пихтаря, тянувшегося узкостесненной, высокой полосой по подножью каменисто-обрывистого косогора. Выше по всему склону, покрывая и гребень его, стройно топорщился в высь моложавый сосняк.

День выдался жаркий. Горечь витающей в воздухе пихтовой смолы и хвои мешалась с крепкой парной прелью подножного лесного гнилья. Лошади медленно шагали по тропе, утопая по брюхо в рослом разнотравье, густо возвышающемся по ее обочинам и, позванивая приглушенно удилами, порывисто тянулись, то к метелистым пучкам пырея, то к жухло деревенеющим уже плоским стеблям троелистки. Повсюду пересвистывались весело и напевно разные мелкие лесные птахи, а где-то совсем невдалеке говорливо звонко куковала кукушка. По стволу одиноко возвышавшегося у обочины тропы кедра юрко просквозила вверх черная после линьки белка. Присев на сук она, застывшая недвижимо, округлила бусинки глаз на устало вышагивающих лошадей и молчаливо правящих ими конников.

Но вот косогор, тянувшийся слева не более, как в сотнях двух сажен, круто пошел на снижение, в прогалы леса хорошо завиднелась неглубоко-ущелистая ложбина, а до слуха путников, стал, доносится нарастающий речной водный шум. Всадники понуро сидели в седлах и полусонно клевали носами, и лишь проводник отличительно, бросив повод на луку седла, слегка покачивался седле в такт конскому шагу и улыбался погруженный в свои притягательно сокровенные мысли. Как вдруг из ветвисто-возвышающегося куста рябины шумно трепеща крыльями, взлетела рябчиковая молодь, заставившая конников встрепенуться и заметно оживиться. Редколесье резко оборвалось и где-то совсем неподалеку еще более говорливо звонко, чем нарастающий речной шум, забормотал ручей. Перед путниками, выезжающими на открытое место, сиротливо распахнулась бессчетная на их пути небольшая валунно-глыбистая россыпь, упиравшаяся в боковую крутизну скалисто серого утеса, нависавшего обрывисто и высотно над рекой, вплотную сближающейся в этом месте с ним. Это был мыс горного отрога разделяющего виднеющуюся слева от всадников лощину и соседствующий с ней распадок. Подобрав повод, Анчикоуль скользнул построжавшими глазами по скалисто-оголенному гребню утеса, синевато струящемуся мареву над ним и правил лошадь к ручью. Перемахнув вброд, и не задерживаясь возле него, конная группа устремилась к лощине. Тропа пошла в крутой подъем. В полуверсте ложбина, усеянная множеством скалистых выступов по ее обеим обочинам, вывершивая, переходила в седловину, поперечно и довольно глубоко пересекавшую горный отрог. Молодой ельник и кедровник, очевидно, лишь в последние десятилетия заполонили всего лишь седловинную углубленность отроговога косогора, а верх и оба его склона вплоть до речного утеса оставались пустынно-усыпанные множеством каменных глыб и их скалистых обломков. Возможно, сам черт когда-то ходил по этой горе и густо разбрасывал огромные каменья, затем прошел большой лесной пожар, а следовавшие позднее буреломы доламывали остатки некогда бурно царившей некогда здесь таежной растительности, приводя все в невообразимый хаос и опустошенность. Преодолев хвойную гущу седловины, всадники каменисто-оголенным склоном отрога спустились до редколесного сосняка, узкой полосой опоясывающего его по самой окраине, стыкующейся с распадковым плоскодоньем. Этой прираспадковой обочиной косогора, поросшего редко моложавой сосной, конники возвратились в падь и продолжили путь к намеченной цели.

Полого вывершив невысоко-гористым возвышением, густовато покрытым смешанным листвяком, всадники уже на спуске миновали не менее загущенный, высоко ветвистый черемушник и выехали на довольно обширную таежную поляну. С ее окраины, они разглядели отчетливо, что в месте впадения распадкового ручья в реку Ичигикта, на бережной окраине его устья, точно притаившись в разновысотных древесно-кустарниковых зарослях, стоит бревенчатое строение, довольно большое и добротное. Рядом с ним виднелась еще несколько каких-то более мелких построек, а чуть поодаль, на речном берегу, горел костер, дым которого и заприметили первоначально старатели. Возле костра, одиноко хлопотал человек. Лошади, прошагав с полсотни саженей тропой, затейливо петляющей в густо-спутанном чертополохе мелкого кустарника, ступили в рослый, уже желтеющий, кочковато-мочалистый травостой поляны, в котором, точно скрываясь от чуждого глаза, тянулась не широкая полоска уже раскинуто желтеющей картофельной ботвы, а подле нее густилась еще и высоко-стеблистая с золотисто-доспевающим колосом рожь.

Путники подъехали к обрывистому, речному яру, из-под которого доносился шумный рокот водный, как вдруг оттуда неожиданно, точно приведение, вынырнул, вероятно, тот самый человек, которого всадники приметили еще с окраины поляны. Устрашающим был, не столько внешний вид, босого и плохо одетого человека, жутко обросшего длиннющей бородой и лохматыми космами, очевидно, годами не стриженых и не расчесываемых на голове волос, а сколько ружье, которое он держал наизготовку, направив его ствол на них. Всадники оторопевши, натянули поводья и остановили лошадей.

– Он случаем не стрелит?! – округлился испуганно глазами Федька Крест.

– А хто его знат – столь же испуганно, подобрался скукоженно в седле всем телом и Осип.

– Эчэ – отрицательно покачал головой Анчикоуль и примиряющее, подняв вверх согнутые в локтях руки с раскрытыми ладонями, легонько понукнул коня ногами.

– Стоять! – раздался голос, диковато выглядевшего косматого таежника.

– Ая ахилтанат (Добрый вечер)! – тут же ответно раздался голос проводника.

Таинственный таежный незнакомец опустил ружье, как только Анчикоуль поравнявшись с ним, остановил коня, а до слуха всадников отчетливо и членораздельно донеслось слово лесного бродяги, ошеломляюще жутко напугавших их своим видом и поведением:

– Мэнду!

На глазах еще более удивленных конников Анчикоуль легко и не опасливо спрыгнул с коня и обнялся с незнакомцем, как с дружественным, или хорошо знакомым человеком. Затем они расступились, и оттуда вновь послышалась, не понятная для русских тунгусская речь проводника: