Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 14)

– Это еще, про какую такую благодать, ты тут удумал лыбиться дьявол не русский – недовольно скосоурился, и гнусаво подозрительно бросил он Анчикоулю.

Проводник, вероятно, не расслышавший его, повторился столь же благодушно:

– Со ая, би гундем. (Я говорю, очень хорошо).

Осип же, уловив откровенное недружелюбие в словах Фимки, поспешил свести не хорошо сказанное им не более чем в шутливую плоскость:

– Ефимий, ты адали начал понимать по-тунгусски…, али как? – и с ехидцей рассмеялся.

– Каво начал…, не видишь чо ли, как он лыбится, горгочет, кажется как будто собака лает – продолжал худословить недовольно Ефим Драный

Анчикоуль, в этот раз с вниманием вслушался в словесную злобность говора Фимки и не мене зло, гневливо глянул ему прямо в лицо осуждающее:

– Нина…, аӈе таӈичадя-м синэ (Собака…, а тебя принимать за кого)? Аӈе экун си…, ӈинакинӈи улгучэм этчэри (А ты кто…, собачий собеседник)?

– Ишь ты, как скосоротился идолище орочонский…, ха-ха-ха! – едко расхохотался Фимка – Ты ето…, не надо, эдак горготать по-своему…, а сказывай нам все по-русски.

– Тбоя, чипка худа челобека…, оннако собсем моӈнон (дурак).

– Но-но ты…, рожа не мытая…, ишо поговори у меня…, поговори!..

– Си эрупчук экун илэ (Ты очень плохой человек) – продолжал недовольствовать эвенк.

– Э-э! Ребяты хорош…, не хватат ишо тока разодратьса вам…, покипятились и будет! – прикрикнул Осип гневливо на своих спутников.

– Аят (Хорошо), элэкин, элекин (будет, хватит)… – согласился Анчикоуль.

Проехав версты две редколесным верхом пригольцового становика все того же горного хребта, путники по пологому скату косогора спустились в верховья пади, соседствующей с Большой, но устремляющей свой водно-речной поток в противоположную от нее северную сторону. Вся ущелеобразная ширь глубинная ее, как и двустороннее примыкающие к ней горно-боковые склоны, с многочислием высоко-отвесных каменно-скалистых выступов цикуров отстоев, повсеместно утопали в темновато буйствующей зелени моложавого, но уже имевшего ореховую шишку кедрача. Божий свет погожего ясного дня, как и в верховьях соседней пади, тот час же разительно потускнел, как только старатели оказались под его высокими ветвисто-хвойными кронами. Разлаписто-широкий лист бадана, а где и многолетние седовато убеленные мхи повсюду выразительно эффектно устилали все глинисто-песчаное подошвенное основание этой высокогорной древесной растительности. И только изредка, казалось совсем не к месту, из них выпирали горбатые, такие же обросшее замшелостью выступы огромных каменных быков, а то и кучно большие нагромождения более мелких валунов и скальных обломков. В пути следования всадников, слева от них, по-прежнему, казалось неотступно, маячил попутно склон хребетного отрога, с которого они спустились в падь. А справа, где-то совсем невдалеке, приглушенно рокотала горная, речная вода, скатывающаяся по довольно ровному русловому ее уклону, разве что местами преодолевающая небольшие каменистые перекаты . Вскоре всадники приблизились к реке вплотную, и под копытами лошадей скрипуче звучно захрустела мелкая каменистая дресва, и Анчикоуль, облюбовав одно приглядно возвышающееся место ее бережное, остановил подуставшую лошадь. Обернувшись к спутникам, он, широко улыбаясь, сказал:

– Дэрумкит-ми горо оча одяра-нун (Передохнуть давно пора нам).

– Не возьму в толк опеть об чем ты ето сь парень баешь? – уставился на него Осип непонимающее, а проводник смахнув с лица улыбку, дополнил вполне серьезно и озабоченно:

– Ипкэчин, ирив-ми…, чайва умдят (Предложение…, приготовить пищу…, чай попьем)

– А чай…! Чай попить…, ето паря ко времени, в самый раз ты предложил – и Бабтин, заметно повеселев, громко скомандовал – мужики…, слазим с коней…, передохнуть надо!

Пока кто-то собирал дрова, кто-то разводил костер, варили чай, другие, облазав близко стоящие кедры, набили под завязку и приторочили к седельным вьюкам по мешку кедровых, ореховых шишек. Довольный происходящим Осип, приглашая к столу, подытожил:

– Ну, мужички, теперича будет нам, чем занять себя по вечерам…, орехи у костра щелкая – как вдруг, что-то неожиданно вспомнивший, он пристально взглянул на проводника – Анатоль! И пошто мы у тя все никак не спросим…, а как же ету падь вы прозываете?

– Эр иикэнӈэ Наптама гэрбин. По лучадыт, уж да чипка он ромна.

Пившие у костра чай, поняв сказанное, дружно закивали головами соглашаясь и шумно загалдели, запереглядывались между собой.

– Хм! – хмыкнул улыбчиво вместе со всеми, столь же согласно Кузьма Кривой – А ведь и, правда, мужики…, падь эта, в не в пример другим, довольно плоская и ровная.

– И гламно орехом богата, теперича знать будем, куда на колот ходить можна будет по осени – выразил восклицающее свое мнение и Осип Бабтин и взглянул вопросительно на Одинцова – Кузьма, а чо это мы чёрте знамо куды-то премся…, можа золото здеся…, тоже водится?

– Нет, золото здесь вряд ли мы найдем.

– Жалко, беда как шипко жалко… – и Бабтин еще более пристально уставился на собеседника – Кузьма Петрович…, правда ли, што родом ты из богатеев, да ишо и из студентов?

– Богатем не был, но родители зажиточно жили. Дед крепостной был из-под города Тула, приписным к чугунно делательному заводу числился. За умение плавить металл, получил свободу. Но, а отец, тот уже мастеровым на литейном заводе под Петербургом, фосфоритную бронзу в Гатчине плавил. Вот за то мастерство, хозяин завода поступлению моему, и посодействовал в горный институт, после реального училища. Учился неплохо, но на четвертом году связался я не с теми и погнали меня оттуда. Домой возвращаться побоялся. И понесло меня по матушке России. Где я только не побывал. На Урале, Ленских и Енисейских приисках золотишко добывал, там и признакомился с Герасимом, да недолго старательствовали…, вовремя не подались бы оттуда, вряд ли одними кандалами каторжными отделались. Но, а ныне, сами в очи зрите…, с вами я здесь, по тайге шастаю.

Через час с небольшим, передохнувшие золотостаратели, набравшись свежих сил, продолжили путь. Проехав с версту в подъем правого косогора, они поднялись на гребень его. Преодолев еще три или четыре небольших безымянных распадка, на вершине очередного горного косогора путники остановились на привал. Отсюда им хорошо виднелось, как по глубине следующей пади извилисто стелется серебристо отблескивающая на солнце бурно кипящая на водоворотах не известная путникам кроме проводника горная речка. Руслом не широкая, саженей не более пять, семь, но водопотоком стремительная, водоворотное приглубая и порожистая, изобилующая множеством омутных ям, поэтому столь оглушающее шумная из всех какие путникам довелось преодолеть уже. Глядя на впечатляющую отличительность этой реки, Осип, догадливо осенившись тем, справился:

– Анчикоуль, так это и есь та речка, про котору ты нам на пути в Бираякан талдычил?

– Э, нуӈан бира Ичигикта (Да, эта река Ичигикта) .

– Ичигикта…, а пошто прозывается Ичигикта? – не унимался Бабтин.

Эвенк приостановил лошадь, обернулся, и пытаясь что-то сказать по-русски, напряженно поморгал глазами, досадно махнул рукой и продолжил говорить на родном.

– Эр бираг кугунэде-ми бэркэ (Эта речка шумит очень) – усердно помогая себе жестами, и с большим затруднением преодолев языковой барьер, все же перешел на трудно произносимый им русский – моя гобори, чито бирая ет…, чипка мынога делай…, ш-ш-ш.

– А…, шумит! – озарившись догадкой, Осип, как и проводник, попридержал коня – паря ето точно…, уж куды с добром она тут шумит…, водицей истово балует вволюшку!

Анчикоуль убедившись, что его правильно поняли, просияв лицом, итожил ответно:

– Аха, так, так…, тар дярин нуӈан Ичигикта гэрбин (Поэтому она и называется Ичигикта)

Но тут в их разговор бесцеремонно не прошено вмешался Ефим Драный:

– Тоже мне шумит, балует…, сами толком не знаете, чо глупо баете – и недовольный как всегда всем хмуро и гнусаво дополнил – Ее бы по добру-то, Громотухой обзывать…, не шумит она, а грохочет бешено, пожалй вернее будет,…, вот и вся ее правильная описания.

Конечно, не предполагали золотомои Осипа Бабтина, что речка, к которой привел их в тот день Анчикоуль, и которую он именовал на эвенкийском языке Ичигикта, вскоре русские охотники переименуют на свой лад и будут называть, не иначе как – Гремечанка.

Пересекая овражисто-изрытый склон косогора, конники спустились к левому, поросшему редким осинником побережью реки, густо устланную огромными каменными валунами,

Берега речки высокие, с каменисто-обрывистыми ярами. Все их подножье, вплоть до самого уреза воды сплошь покрытое тальниковыми, реже ольховыми зарослями, а гористая солнце печная сторона тех яров, круто возвышающаяся над ними, еще и большими кустисто разросшимися черемуховыми. Неумолчно стонущая, водная стихия реки, преодолевающая такие преграды, напоминала диковинно-сказочного зверя, отличающегося со всей очевидностью страшно свирепой необузданностью и неописуемо могучей силой. С гулко рокочущим шумом вскипая на мелких перекатах, или с грохотом спадая вниз на более крупных перепадах, стремительно неслась она здесь по ущелистое каменистому лабиринту своего речного русла. Средь порожисто-донных его нагромождений из больших каменных глыб, в изумрудно искристых на солнце водных вскипаниях и всплесках, то и дело причудливо сплетались и распадались зеленовато-голубые струистые образования этой могущественной природной стихии, неистово сотрясающей всю округу невообразимо чудовищным и все оглушающим ревом.