Александр Анатольев – Сухинские берега Байкала. Книга 2 (страница 13)
– Понятное дело, сказки все ето, выдумки людски…, толку-то от них – и точно волк-вожак стаи ему подопечной, злобно, хмуро и стыло обвел всех присутствующих напряженно-тяжелым взглядом – чо молчим, как в рот набрали…, сказками сыт не будешь…, предлагайте чо делать далее бум.
– Ты не прав Филантий – чуть дрогнувшим голосом возразил ему Уванчан – послушать сказку, совсем не вредно, особенно в том положение, в каком мы сегодня пребываем. Несколько помолчав, эвенк уже более спокойно и уверенно продолжал – Ты разумеется прав, сказкой сыт не будешь, но это народная мудрость, и познаваемая в такую минуту, смягчая напряжение, поможет она нам принять наиболее верное решение.
– Какое…, поскорее сворачиваться…, да валить лихоматом домой?! – съязвил Филонов.
– Но почему же домой…, Герасим и Кузьма, не случайно сказали, золото найти, редкостно счастливый случай. Значит надо упорствовать…, продолжать поиск.
– Х-м…, поиск! А ежель етага золота все ж здесь нет…, ты ж видел сколь тут давнишних нарыто шурфов. Видно хто-то ж его здесь искал, да не нашел. Так может не там все же мы ищем?
– Все может быть, но почему же мужики прибайкальские, соседи наши не уходят, ищут. И почему бы нам его в Дёлокане не поискать?.. Номоткоуль же вам предлагал.
– В Дёлокане говоришь…, а далеко он отсюдова? – подхватил заинтересованно Бабтин.
– Полдня конского пути…, никак не больше.
– А и вправду, чо бы нам туды не наведаться…, Филантий…, ты-то чо на ето скажешь?
– И каким же фертом сподобимся…, значит тут все бросим и туды попремся. Так чо ли?
– Зачем же эдак… , делимся на две группы и ищем золотишко разом в двух местах.
Все еще обиженно, точно где-то в стороне одиноко уединенный от всех, но вслушивающийся заинтересованно в словесный перебор сидевших за столом золотостарателей, Герасим Буторин, тряхнул головой, и как бы отрешаясь от тяжело довлеющих мыслей завел звучно льющимся голосом низким песню о горемычно-суровой судьбе беглого каторжанина:
– По диким степям Забайкалья.
где золото моют в горах,
бродяга судьбу проклиная,
тащился с сумой на плечах
Удивительно для всех золотомоев высоким, красивым, чистым тенором Петр Ермагов подхватил непривычно басовитым голосом для них всех в разговорах повседневных:
– Бродяга судьбу проклиная,
тащился с сумой на плечах
Буторин широко раскрывая рот, голосистое звучно продолжал баритоном:
– Бежал из тюрьмы темной ночью,
в тюрьме он за правду страдал.
идти дальше нет уже мочи.
И все сидевших за столом двенадцать мужских голосов сотрясли певуче чисто и громко застоявшуюся прохладу вечернего высокогорья воздушную:
– пред ним расстилался Байкал.
И тем же мощным, точно хоровым многоголосьем повторили:
– идти дальше нет уже мочи
пред ним расстилался Байкал.
О нелегкой судьбе бродяги каторжника в тот вечер еще долго и певуче голосили дружно те, кто попытал свое счастье в тот год золотое отрыть в горах срединного Прибайкалья.
Глава 7
Как только засияли над горами лучи утреннее восходящего солнца, старатели возглавляемые Осипом Бабтиным покинули бираяканский табор. Волей случая, как и неделю, назад, проводником его группы вновь определился Анчикоуль. Чтобы увереннее попасть в золотоносный распадок Дёлокан, куда на вечернем совете золотостарателям предложил идти Уванчан, конной группе вернее бы надлежало сначала спуститься в Уеэнгри, где ее побережьем достигнув Ичигикты притока этой реки, а откуда снова подняться в верховья все того же горного становика. Но, избегая кружного пути и сложного передвижения по пересеченной местности, проводник повел всадников прямиком, обходя стороной лишь гольцовые пики. Версты через три, оставив позади, все еще по-летнему утопающую в зелени лесистую загущенность Бираякана, они не заметили, как та стала переходить в редень и лишь где-то еще, иссушено-белесыми мхами, точно сединой густо обросшие, одиночно стоящие старые дерева, цеплялись за габаритно-пухлые вьюки заводных лошадей.
Но вот конники, приблизились, едва ли не впритык к грандиозно возвышающимся над ними нагромождениям из булыжно-серых глыб гольца Большой. Стараясь не въезжать в низкорослый, кучно стелющийся кедровый стланик, кое-где вплотную подступающий к гольцовому пику, Анчикоуль подолгу вел всадников, казалось, бесконечными, худосочно травянистыми, заболочено-замшелыми низинами, лишь местами утыканными не высоким кустарником, да коряво-искривленными полуметровой высоты деревцами. Преодолев такие лощины, конники время от времени пересекали и совсем пустынно-оголенные россыпи валунного камня, где вероятно непрерывно дуют никогда не стихающие ветра. Лошади, беспрестанно обходя, то внушительных размеров в лишайниковой прозелени валуны, то и огромно-высокие груды из таких же каменно-валунных пород, где скрежетно лязгая подковами по мелкой, каменистой сыпи, ввозили они конников в новые предгольцовые лощины, мало чем отличающиеся от оставшихся позади. И все же в одном месте всадникам пришлось длительно пробиваться сквозь завалы, старого, уже полу истлевшего ветровала. Держа направление на восток, путники, тем не менее, неуклонно смещались от верховий становика к югу. Вынужденно огибая голец довольно протяженной дугой, они неожиданно въехали в мало просветную темень еловых и пихтовых чащоб. Безмолствие царило здесь всепоглощающее. Лишь откуда-то сверху в эти космато-кронистые загущения древесные из безупречно сияющей голубизны небес пробивались ослаблено солнечные лучи. Словно в густой задымленности, лились они, струились тонко в синевато-мглистых испарениях над горбатившимися, то тут, то там темными колодами павшей уже очевидно давно древесины и сиротливо рогатившихся возле нее одиноко пней, пухло охваченных седоватой мшистостью, точно кем-то густо осыпанных серой пепловой давностью.
Через какое-то время до всадников, начал доноситься, вначале чуть слышимый, но затем все более нарастающий, монотонный клокот ручейного разговора и они пологим косогором спустились к истоку реки Большая, берущей начало в этих подножьях одноименного с ней гольца. Осип, поравнявшись с проводником, недоуменно оглянувшись по сторонам, полюбопытствовал:
– И по чо же ето ты тут остановился…, а?
– Хемурихи муе умдави эетчэм. (Хочу напиться студёной воды) – ответил тот, спешился и опустившись на колени, припал к чистейше горной родниковой воде.
– Х-м! – просияв лицом, Осип круто обернулся и скомандовал – все мужики приехали, слазим…, передохнем…, водицы ключевой кто испейте хошь взахлеб досытишка.
Конники спешились. Кто-то, удерживая за повод лошадь, с передыхом продолжал наслаждаться безупречной благодатью родниковой воды, а кто-то уже насытившись, разминался, здесь же рядом вышагивая взад, вперед. Скупые на эмоционально-выразительное проявление чувств в обыденной житейской ситуации, они с малолетства, постигавшие только сполна тяжкий физический труд, несколько растерянно, с откровенным смешением удивленности и восхищения, всматривались в этот потрясающий, все еще девственно не тронутый людьми таежный уголок природы, так восхитительно окружающий со всех сторон. Живописнейшая панорама этого пригольцового подножья, в столь выразительно роскошно расписанном начале пади Большая, где находились конники, как и невысоко-гористое ее окружение, повсеместно объятое космато-возвышающейся хвойной зеленью, впечатляющее смахивало на некое плоскодонье, сказочно-неописуемой старинной ладьи бортами из красивого горного окружения. Видимо, поэтому все здесь в час такой виделось им совершенно недвижимо, словно навеки погруженное в хвойно-беспроглядную ее затененность. И дремучий таежный лес, со всех сторон вплотную обступавший путников, и даже чистейший воздух высокогорья, запредельно напитанный смолянисто-терпким настоем хвойной горечи, все здесь без исключения, казалось, навсегда безмолвно застывшее.
Вывершив пологим подъемом сиверной стороны косогора, конники достигли его гребня редко лесисто покрытого высоким тонкоствольным сосняком. Отсюда их глазам еще в более эффектном колорите представилась, темноватая засиненность дальних гор, и обрывки клубящихся кипенно-белых облачков, медлительно проплывающих в голубой небесной выси, и хорошо обозримая как на ладони, все ближняя темно зеленеющая хвойной растительностью глубь широко-плоской пади Большая, которую они только что покинули. Засмотревшись изумительным великолепием и этого еще одного живописного уголка природы, всадники невольно приостановили своих лошадей. Восхитительно грациозная красота царственного величия Сибирской тайги, вряд ли кого оставляет равнодушным.
– Красотища-то паря…, никак не хужей, чем там…, в пади! – умиленно выговорил Бабтин.
– Э, гудяйке! (Да, очень красиво!) Эринниду-кэт эюмкун. (Здесь и дышать легко.) – с живостью откликнулся проводник, пребывавший в том же приподнятом настроение и широко улыбаясь, взглянул на сидевшего с ним в ряд на коне Фимку Драного. С раннего детства он воспринимал красоту природы всей своей открытой душой, ощущая неразрывную с ней связь, как малолетнее дитя с матерью, причем наверно, где-то совсем на не подсознательно-интуитивном уровне, чем вполне осознанно.
Но неизменно хмурый и всегда чем-то недовольный Фимка Новоселов был полной ему противоположностью. Он постигал жизнь отнюдь не в тесном контакте с природой, а всего лишь добытчик сиюминутных выгод, для удовлетворения здесь и сейчас текущих его потребностей. А какие-то там сантиментальные восторги на счет таежной красоты, так это по его представлениям, всего-то мимолетный порыв «телячьего» восторга, который невероятно хитрый делец Бабтин выплеснул, не более чем, как мутное словоблудие. В раскосой же улыбке проводника, Фимка заподозрил еще более ехидную насмешку, как над ним, так и над лицемерным Осипом, человеком двуличным, скрытым и жестким прагматиком: