Александр Ананьев – Книга седьмая. Любительство (страница 13)

Это ведь было ключевым (как выяснилось позже) мотивом выхода из семьи в 2017 году. Я не знал, что именно не так, вернее знал не до конца, и там точно было решительное возмущение против принципиальной невозможности окунуться в омут страстей вновь. Представляете – ни-ког-да. На тот момент в бане с Кириллом я очень глубоко ощутил это слово.

Ксения-то, тоже ведь была наркотой, как вы понимаете, просто она выветривается со временем. Неведомая прежде за все года странствий от одной женщины к другой, от мимолетных алкоголических постельных брызг. Ничего подобного меня прежде не посещало, и вероятнее всего, Ксения была первой тяжелой дозой в мои 22 года в 2008 году.

Касательно же Ирины, вопрос какой-то там любви поднимался вряд ли, хотя слова любви, наверняка, звучали. С течением лет оборачиваться назад всегда умилительно. Порой это вдохновляет в настоящем, каким бы оно ни казалось, ты знаешь, что спустя годы вспоминать будет не более, чем занятно. Ты не вспомнишь ничего про деньги, траты, выплаты, налоги, инвестиции, штрафы, еду или сон, но ты всегда будешь лелеять воспоминания сердечного свойства или того, что глубоко вставляет именно тебя. Так что найди уже «свою наркоту», чтобы жизнь обрела вкус!

Тогда с Ириной и помыслов не было смешивать буйный секс с чувствительностью душевного соития, да, собственно, не было возможностей понимать и ощущать это как теперь. Однако, все там было, и вот все эти клятвы до гроба тоже были (чего врать себе). Психика в 17 лет на такие изыски способна не хуже, чем в 30 или 40. А может, на это только и способна, что было бы неплохо вспоминать в зрелом возрасте, вываливая язык в очередном любовном помутнении, и делая предложение в очередной. Хорошо еще, что пока удавалось соскакивать, а то ведь… Ну, вы поняли.

Тем слаще предвкушение последующей уже более осознанной жизни, ведь она только начала раскрываться дарами стойкого восприятия происходящего. Таково мое богатство в этой странной жизни. Богатство неуловимое со стороны, и болезненное внутри по неопытности обращения. Что-то схожее с той девственной беспомощностью. О том и речь, что драматизм истории с Ириной был впереди, и как теперь я знаю, что даже и само состояние драмы нельзя избегать время от времени. Никак писателю без драмы.

адюльтер с «Алисой», черный джип и чайки

На днях смотрел фильм “Изгнание” с Лавроненко и Балуевым, с весьма утонченной злободневной харизмой, жизненный такой кинофильм. Гангстерский герой Лавроненко столкнулся с дилеммой выбора, обнаружив «левую» беременность жены. В напряженном тет-а-тет диалоге с братом, герой Балуева рассудил ситуацию так: “Хочешь убей – и это будет правильно; хочешь – прости и это тоже будет правильно”. Несколько раз перекручивал эту беседу, исполненную черствой мудростью и осмысленностью персонажей, что так неподражаемо передали актеры под руководством режиссёра Звягинцева.

Действительно, отвлекаясь от популярного в наши дни аристотелевского догмата “доброзла”, где есть только черное и только белое, где установлена их однозначная антитеза, предполагающая либо первое, либо второе. Жить в условиях вычерченной категоричности никак не удастся при обращении взора внутрь в поисках собственной правды.

Индивидуальный Путь человека непременно заставит стереть грани поляризации и предвзятого отношения к событиям вокруг, и главное – к самому себе. Попросту не сможешь переварить происходящее в испепеляющих попытках рассудить по вчерашнему “доброзлу” завтрашнего себя, ситуацию и окружающих. Нескончаемый бег по кругу обид, разочарований, ревности, ожиданий и надуманных мечтаний рождается там, где нет адаптивной гибкости.

Подобное принятие жизни, принятие момента и образует любовь к себе, а значит Любовь во всеобъемлющем значении, пусть и «Любительство» для начала, но все мы студенты по жизни, мечтающие о дипломе, а то и кандидатской. Подобная Любовь дарует возможность любому быть любым, а всякому всяким. Нет правды чужой и чуждой, как нет правильного и неправильного.

“Чужая” правда, собственно, только и возможна в условиях принятия человеком вариаций мира. “Чуждой” она становится для закостеневшего умника, единственно знающего жизнь и неукоснительный порядок вещей. “Чужая” правда предполагает хотя бы возможность погружения в нее в виду допущения существования иных точек зрения, но “чуждая” заведомо отвергается, обрастает наледью предубеждений, критики и косой ухмылки. Потому все вокруг правда, и все неправда. Все правильно и все ложно. Каждый святой и неоспорим в этом.

Спустя столько лет я неспроста припомнил обстоятельства вокруг отношений с Ирой. Расхождение тогда было болезненно неожиданным для меня с одной стороны, и трогательно поучительным – с другой. Она занималась сексом с другим, и как тогда виделось – на ровном месте. Просто на каком-то концерте они куда-то приехали, чего-то выпили и улеглись друг на друга. Сама потом рассказала.

Это, кстати, был мой знакомый с давних пор, вместе дзюдо занимались. Он был в младшей группе, существенно более слабым физически, постоянно ходил в майках и худи с принтами русских рок-групп, был каким-то слащавым, тощим, женоподобным (может к тому же геем, как мне нравилось думать в то время). В спортивно-борцовской среде мы звали его «Алиса» по имени популярной группы, и он неплохо откликался, ему даже почти нравилось.

К слову сказать, меня тоже высмеивали пару дней в лагере, называя «шароглазом» или «ананасом». Вопрос удалось решить, через методичный опрос умников, мол, с какого это хрена, ведь глаза у меня были обычными, а фамилия не очень фруктовая. В ответ я получил небольшую взбучку от обескураженных «старшаков», но обзывать меня перестали (или мне нравится так думать).

Однако, его обаятельность, очевидно, с лихвой перевесила мою ценность в глазах Ирины, и она ножки стройные она все же раздвинула. В том «Алиса» как раз был силен, и еще в спортивных лагерях мы тихо завидовали его навыку общения с девчонками. Уязвленной стороне всегда присуща непорочная жертвенность, мол, я труженик любовной обители, а она – чернь непристойной распущенности, уронившая не то, что достоинство, но и весь облик человеческий.

Не хочется смотреть в контекст событий, дабы не обнаружить и свою причастность к случившемуся, хотя по сторонам я тогда еще не разгуливал. Слово даю. Сказать откровенно, мне и сейчас без разницы почему так вышло. Согласно показаний раскаявшейся подсудимой, у них там возникло что-то вроде попутавшего беса, и скорее всего на почве алкоголя. Не помню уже.

Пришел нужный человек в нужный момент, произошло нечто неизбежное, хотя и неочевидное всем сторонам. Кроме сомнительного удовольствия в момент адюльтера, Ирина получила высвобождение приличного пласта жизненного пространства в связи с расторжением из отношений. Мое же движение было решительным, спокойным снаружи, и бесконечно болезненным внутри. Никакой агрессии к тому парню во мне не нашлось, хотя и были знакомы. Никаких выяснений или мести.

Казалось, лишь сама Ирина хранила олимпийское спокойствие в связи с содеянным, и надо сказать, с покаянием не спешила, несмотря на явку с повинной. Не спешила поначалу, ведь сначала мой черед глубокосердечных сотрясений, и его я отрабатывал навзрыд, страдая чинно, выразительно, можно сказать, благородно (как я умею). Мы обменивались вонючими сентиментальными смс, где (среди прочего) я божился в безбрежной, безотносительной, и скорее всего, всепрощающей любви.

Пояснял, что немедленно и со всей обстоятельностью займусь собственной социальной реализацией, причем затем именно, чтобы почему-то воздать заслуженное ей. Говорил буквально, без язвительности или сарказма, и хорошо помню эти моменты сейчас, как я тогда канючил, сидя в ванной в квартире родителей.

Похоже, я даже умудрялся винить себя в ее сладострастии, и хотел купить ей “черный джип”, который она сильно хотела. Потрепало меня вполне основательно, но заботливая память склонна стирать остроту тревожных воспоминаний, а то и вытеснять целиком. Кажется, ноты терпилы тянулись за мной еще с тех пор, ведь и торжество гнева за измену не сокрушило виновность, откуда-то взявшуюся во мне. Странно ведь, трахалась с «Алисой» она, а виновным я назначил себя.

На тот момент мне еще не могло быть известно о глубоком внутреннем пристрастии к «страхоболи», проживаемой, в том числе, через женщин. Подобные вызывающие мазохистические вещи мне удалось обнаружить буквально вот-вот, благодаря этой книге и Диане, точнее диалогов с ней, а также обдумывания, осмысления причин, следствий и закономерностей. Наконец, спустя столько итераций до меня дошло, как до жирафа.

В какой-то момент даже бездушной АЗС под Одинцово (если предположить у нее саморефлектирующее сознание) станет очевидным, что бензин в колонке, в отличие от водички, каким бы токсичным, ароматным и взрывоопасным ни был все же делает ее именно заправкой, а не автомойкой. Так что вариантов не иметь дело с «розеточными» женщинами нет. Можно избегать их, обходить стороной, оправдывать себя, обесценивать их, но постоянно оборачиваться, подглядывать и сожалеть об упущенных возможностях. Хотя вот именно Ирина роковой (в этом смысле) женщиной не была.