Александр Алексеев – Душа 2.0 — скажи мне, что любишь (страница 3)

Андрей нажал кнопку на столе, и через минуту официант принес две чашки. Чай был зеленый, с жасмином. Дорогой.

– Я не буду ходить вокруг да около, – начал Андрей, садясь напротив и закидывая ногу на ногу. – Ваша технология «Профайлер» – это прорыв. Вы это знаете. Мы это понимаем. Но вы сидите в институте, пишете статьи, ждете, когда вас заметят. Это долгий путь.

– Нас заметили, – сказал Глеб.

– Заметили. Но вопрос в том, что вы готовы с этим сделать. Статьи – это хорошо. «Nature» – это престижно. Но деньги – это возможности. Вы можете масштабировать вашу технологию на институтские гранты? Нет. Вам нужны серверы, квантовые вычислители, команда. Все это стоит денег.

Глеб молчал. Андрей говорил то, что он и сам знал, но боялся признать.

– Что вы предлагаете? – спросил Глеб.

– Создать компанию. «Nexus Animae», если хотите красивое название. Вы – научный руководитель. Ваша жена – глава нейрофизиологического отдела. Мы – финансирование. Полный цикл: от разработки до коммерциализации.

– Коммерциализация чего?

– Личностей.

Андрей произнес это так спокойно, будто речь шла о продаже хлеба.

– Каких личностей?

– Гениев. Умерших гениев. Ньютон например. Тесла. Эйнштейн. Ландау. Люди, чья гениальность может приносить прибыль. Вы воссоздаете матрицу личности, мы продаем ее услуги бизнесу. Решение инженерных задач, научные консультации, стратегическое планирование. Представьте, что каждая корпорация может нанять Ньютона. Сколько они заплатят за это?

Глеб почувствовал, как внутри поднимается волна – смесь восторга и отвращения.

– Вы предлагаете торговать мертвыми, – сказал он.

– Я предлагаю использовать невостребованный ресурс, – поправил Андрей. – Эти люди уже ничего не чувствуют. Они не страдают. Они – набор данных. Вы сами так говорили в своих статьях. Цифровой след, когнитивные паттерны. Никакой души, никакого сознания. Просто очень умная программа.

– Мы говорили о чат-ботах, – возразил Глеб. – О моделях, которые имитируют стиль общения. Полное воссоздание личности – это другой уровень.

– Другой. Поэтому вы и здесь. Потому что вы сделали то, что никто не сделал. Полное извлечение матрицы личности. Это стоит миллиарды.

Глеб допил чай. Руки дрожали.

– Мне нужно подумать, – сказал он.

– Конечно, – Андрей протянул визитку. – На обдумывание – неделя. Потом я найду другого кандидата. Не обижайтесь, это бизнес.

Глеб взял визитку. Белый картон, серебряные буквы: «Андрей Волохов, венчурный фонд „Горизонт“».

– Я позвоню.

– Буду ждать.

Они попрощались. Глеб вышел на Невский, вдохнул морозный воздух. Снег все шел. Город сверкал огнями, люди спешили по своим делам, и никто не знал, что только что был сделан шаг, который изменит всё.

Дома его ждали Вика и Максим и яблочный пирог на подоконнике.

Глава 2: Инвестор

Неделю спустя. Санкт-Петербург, институтская лаборатория

Глеб не позвонил Андрею на следующий день. И через день. И через три.

Он тянул, сам не зная почему. Каждое утро он доставал из кармана белую визитку с серебряными буквами, вертел ее в длинных пальцах и снова прятал. Серебро поблескивало при лабораторном свете, и буквы складывались в имя, которое за последнюю неделю стало почти мифическим: Андрей Волохов, «Горизонт».

– Ты определился? – спросила Вика в пятницу вечером.

Они сидели в лаборатории вдвоем. Вокруг на столах громоздились серверные стойки, мониторы с застывшими графиками активности нейросетей, распечатки кода, формул и цифр. Пахло пластиком, перегретым железом и Викиными духами – легкими, цитрусовыми, которые она всегда носила с собой в маленьком флаконе-спрее.

Вика стояла у главного вычислительного кластера, сняв лабораторный халат и оставшись в узких темных джинсах и белой рубашке с закатанными до локтей рукавами. Глеб заметил, как падает свет на ее предплечья – сильные, с едва заметной венозной сеткой, руки человека, который привык работать не только с кодом, но и с приборами, с датчиками. Сегодня она выглядела особенно сосредоточенной – брови сведены к переносице, губы плотно сжаты, на щеке след от ладони, которой она подпирала голову, глядя в монитор.

– Не определился, – признался Глеб.

– У тебя осталось два дня.

– Я помню.

Он сидел за своим рабочим столом, крутя в руках визитку. На нем была старая футболка с выцветшим логотипом MIT, которую Вика пыталась выкинуть уже три раза, и потертые джинсы. Дома, перед выходом, она посмотрела на него, покачала головой и молча бросила в сумку чистую футболку – «на всякий случай». Футболка так и лежала в сумке, не пригодившись.

– Чего ты боишься? – спросила Вика, поворачиваясь к нему.

Она редко задавала прямые вопросы, предпочитая наводить, подталкивать, давать ему время додумать самому. Но сейчас спросила в лоб, и Глеб почувствовал, что не может уклониться.

– Боюсь, что если мы это сделаем, – сказал он медленно, – то перестанем быть учеными. Станем продавцами.

– Продавцами чего?

– Продавцами душ.

Вика усмехнулась, но без насмешки. Она подошла к его столу, оперлась бедром о край, скрестила руки на груди. Вблизи Глеб увидел, что она сегодня не спала – под глазами залегли синеватые тени, а взгляд был усталым.

– Глеб, – сказала она тихо. – Мы продаем не души. Мы продаем алгоритмы. Очень сложные, очень умные алгоритмы. То, что мы извлекли из данных Ньютона, – это не Ньютон. Это модель его мышления. Его подход к решению задач. В этом нет ничего мистического.

– А если модель начнет задавать вопросы? – спросил Глеб. – Что тогда?

– Какие вопросы?

– Например: «Кто я?» Или: «Почему я здесь?»

Вика помолчала. Ее пальцы, лежащие на скрещенных предплечьях, чуть дрогнули – Глеб заметил это движение, хотя она, вероятно, надеялась, что он не увидит.

– Тогда нам придется ответить, – сказала она. – И ответ будет: ты инструмент. Как молоток. Как компьютер. Как нейросеть, которую мы обучили. У молотка нет души. У компьютера нет души. И у матрицы личности нет души, сколько бы вопросов она ни задавала.

– Ты правда так думаешь?

Вика не ответила. Она отвернулась к окну, за которым медленно темнел зимний Петербург. Снегопад прекратился, и город лежал под тяжелым сизым небом, подсвеченный снизу оранжевыми фонарями. В этом свете ее профиль – прямой нос, чуть выступающий подбородок, мягкая линия шеи – казался греческим бюстом древней богини.

– Я думаю, – сказала она наконец, – что мы не имеем права останавливаться. Мы сделали открытие, Глеб. Открытие, которое может изменить всё. И если мы не пойдем дальше, это сделают другие. Через год, через два – не важно. Технология будет создана. Вопрос только в том, кто будет у руля. Мы или те, кому плевать на этику.

– Ты думаешь, этому Андрею не плевать?

– Я думаю, что нам нужно попробовать. А если не получится – уйдем. Но хотя бы попробуем.

Глеб посмотрел на визитку. Серебро поблескивало в полумраке.

– Завтра позвоню, – сказал он.

Вика кивнула, наклонилась и поцеловала его в макушку, пахнущую шампунем и потом – они оба не мылись с утра, потому что срочно доделывали отчет для грантового комитета.

– Пойдем домой, – сказала она. – Максим уже заждался. Мама звонила и сказала что он очень нас ждет.

Они собрались – Глеб накинул куртку, Вика застегнула пуховик до самого подбородка, натянула вязаную шапку, из-под которой выбились рыжеватые пряди, и они вышли в темноту.

Вторник, закрытый клуб на Невском проспекте

Глеб стоял перед дверью без вывески и чувствовал себя так, будто пришел на нелегальную сделку. Он надел рубашку, которую Вика предложила – белую, с длинным рукавом, – и темные брюки. В зеркале перед выходом он поймал себя на мысли, что выглядит как на собеседовании, и это его разозлило.

– Ты волнуешься, – сказала Вика, когда он завязывал шарф.

– Нет.

– Врешь.

– Немного.

Она подошла, поправила воротник рубашки, который он так и не научился застегивать ровно, и провела ладонью по его щеке. Ладонь была теплой, чуть шершавой – она никогда не пользовалась кремами, говорила, что «химия портит тактильную чувствительность».