Александр Алексеев – Душа 2.0 — скажи мне, что любишь (страница 1)
Александр Алексеев
Душа 2.0 — скажи мне, что любишь
Глава 1: Обкатка
2055 год, Институт когнитивных систем, Санкт-Петербург
Глеб стоял у проекционного экрана, вглядываясь в лица коллег. Двадцать минут доклада, сорок слайдов, три года работы – и тишина. Не та тишина, когда слушатели переваривают услышанное. Та, когда им нечего сказать, потому что они не поняли главного. Или не захотели понять.
Он провел ладонью по коротко стриженному затылку – жест, который у него всегда появлялся в моменты напряжения. Глебу было тридцать восемь, но из-за ранней седины на висках и привычки хмуриться даже в спокойном состоянии его часто принимали за сорокапятилетнего. Высокий, поджарый, с длинными пальцами пианиста. Сейчас, стоя перед экраном в темно-серой водолазке, которая делала его еще более угловатым, он чувствовал себя не лектором, а подсудимым.
– …таким образом, нами было продемонстрировано, что извлеченная матрица личности демонстрирует не просто имитацию стиля коммуникации, но воспроизводит когнитивные паттерны исходного субъекта с точностью до 97,4 процента, – Глеб сделал паузу, обвел взглядом аудиторию. – Это означает, что мы можем не просто обмануть собеседника в чате. Мы можем предсказывать решения, которые принял бы этот человек. Мы можем мыслить его способом.
В пятом ряду кто-то кашлянул. Профессор Эпштейн, старик с седой бородой, поднял руку. Глеб кивнул.
– Глеб Андреевич, вы не боитесь, что ваши… э… изыскания выходят за рамки этического поля? – голос Эпштейна дрожал от праведного негодования. – Мы тут говорим о воссоздании человеческой личности. О цифровом бессмертии, если я правильно понял вашу… э… довольно пафосную формулировку. Вы вообще осознаете ответственность?
Глеб сдержал усмешку. Эпштейн всегда так начинал – с этики. Потом переходил к финансированию. Потом напоминал, что он сам в девяностых писал диссертацию по нейросетям, когда «нынешние выскочки еще в песочнице сидели». Схема была предсказуема, как поведение плохо обученной модели.
– Осознаю, профессор. Именно поэтому я и говорю об этом открыто, на конференции, а не в закрытой лаборатории. Нам нужно выработать подходы к регулированию еще до того, как технология станет доступна широкому кругу.
– Доступна широкому кругу? – Эпштейн даже привстал. – Вы понимаете, что если это станет доступно…
– Если это станет доступно, профессор, мы сможем сохранить для человечества опыт ушедших гениев, – перебил Глеб. Он знал, что перебивать старшего коллегу невежливо, но сейчас было не до политеса. – Представьте, что мы можем спросить у матрицы личности Ландау, как бы он решил задачу квантовой гравитации. Или у Королева – как оптимизировать межпланетный перелет.
– Ландау мертв, – отрезал Эпштейн. – И Королев тоже. Они не высказывали согласия на то, чтобы их… мысли… использовали таким образом.
– Они высказывали согласие всей своей жизнью, профессор. Они оставили нам труды, дневники, интервью, переписку. Это и есть их цифровой след. Мы не вламываемся в чужой дом. Мы читаем библиотеку, которую они построили при жизни.
В зале зашумели. Кто-то зааплодировал, кто-то зашикал. Эпштейн сел, багровый от возмущения. Модератор, женщина из оргкомитета, поспешила перевести разговор в другое русло:
– Спасибо, Глеб Андреевич. Есть ли у кого вопросы по технической части доклада?
Технических вопросов не было. Были еще три этических, один про финансирование и реплика от аспиранта из Казани, который спросил, не боится ли Глеб, что «скинется в матрицу и его жену украдут».
Глеб ответил на все. Вежливо, исчерпывающе. А потом вышел из зала, спустился в гардероб и долго стоял у окна, глядя на заснеженный Петербург.
Зима в этом году выдалась снежной. Фонари горели тусклым оранжевым, снег падал вертикально, без ветра, и город казался запертым в стеклянном шаре.
– Тупые бараны, – прошептал Глеб.
– Простите? – гардеробщица выглянула из-за вешалок.
– Я не вам.
Он надел длинное черное пальто, которое висело на нем мешковато – Вика говорила, что пора покупать новое, но он все откладывал, – замотал серый шарф до самого носа и вышел на улицу. Снег скрипел под ногами. До метро было пятнадцать минут пешком, и Глеб почти обрадовался этому – нужно было остыть.
Он прокручивал в голове выступление. Слайд номер двадцать три – самый важный. Там была формулировка, которую он обдумывал неделю: «Перспективы цифрового бессмертия в эпоху квантовых вычислений». Помнится он даже опубликовал одноименную статью за полгода до этого, но все не решался вставить этот слайд. В итоге решил что надо и специально вставил его в конец, чтобы произвести эффект. И произвел. Молчание в зале после этих слов было оглушительным. А потом полезли с этикой.
«Мы почти прямым текстом сказали, что можем воссоздать любого человека, – думал Глеб. – Любого! У нас есть работающие прототипы! А они…»
Он вспомнил лицо Эпштейна. Нет, не лицо. Глаза. Испуганные глаза человека, который понял, что мир, который он строил сорок лет, рушится. Потому что если личность можно скопировать, значит, никакой уникальной души нет. А если нет души, то чем Эпштейн отличается от хорошо обученной нейросети?
«Их это пугает, – понял Глеб. – Не этика их пугает. Страх».
Он остановился у светофора, достал телефон. Сообщение от Вики: «Как прошло? Ты им вмазал?))»
Он улыбнулся. Вика всегда так писала – с двумя скобками, с дурацким «вмазал». Она единственная, кто его понимал. Потому что это была ее технология не меньше, чем его. Нейрофизиологическая часть – целиком ее заслуга.
«Вмазал, – написал он в ответ. – Они в нокауте. Еду домой».
«Заезжай за тортом. У нас повод».
«Какой?»
«Максим сказал первое сложное предложение. Целое. Я записала».
Глеб замер посреди тротуара, пропуская поток злых людей с портфелями. Максиму было два с половиной года. Но он еще говорил отдельными словами – «мама», «папа», «дай», «нет». Но предложение? Целое?
«Какое?» – написал он дрожащими пальцами.
«Не скажу. Увидишь».
Он сунул телефон в карман и пошел быстрее. Мысли о конференции, об Эпштейне, о тупых баранах из научного совета – все ушло. Остался только этот маленький триумф: его сын сказал первое предложение.
В кондитерской на Лиговском он купил медовик – Вика любила медовик – и сел в такси. Дома ждало сразу два чуда: Вика и Максим. И тот факт, что сегодня он, кажется, изменил мир, уже не казался таким важным.
Дома пахло выпечкой. Глеб скинул пальто на вешалку в прихожей, прошел на кухню и остановился в дверях.
Вика стояла у плиты, помешивая что-то в кастрюле. На ней был свободный шерстяной свитер цвета топленого молока, который подчеркивал мягкость ее фигуры – не худой, но и не полной, а какой-то по-домашнему округлой, уютной, родной. Волосы, русые с легкой рыжиной, были собраны в небрежный пучок на затылке, и несколько прядей выбились, падая на шею. Когда она обернулась на его шаги, Глеб в который раз подумал, что больше всего в ней любит глаза – большие, серо-зеленые, с вечно удивленным выражением, которое не исчезло даже после десяти лет брака и нескольких лет материнства.
– Ну? – спросила она, чуть приподняв бровь. – Рассказывай.
На лбу, у самой линии роста волос, белела полоска свежего шрама – пару дней назад она зацепилась головой о дверцу лабораторного шкафа, уронив стопку журналов. Глеб предлагал заклеить пластырем, Вика отмахнулась: «Ерунда, до свадьбы заживет». Сейчас этот шрам делал ее похожей на подростка, который только что вернулся с драки.
– Сначала твой ужин, – сказал Глеб, ставя коробку с тортом на стол. – Потом предложение которое сказал наш сын. А потом мои страдания на конференции.
– Садись.
Он сел. Вика поставила перед ним тарелку с дымящимся супом – куриным, с лапшой, его любимым, – и села напротив, подперев щеку рукой. Вблизи были видны мелкие морщинки у глаз – наследие бессонных ночей с Максимом, но Глебу они казались не портящими лицо, а делающими его живее.
– Максим спит, – сказала Вика. – Уснул полчаса назад. Сказал предложение в три часа дня, я успела записать. Давай посмотрим видео потом. Сначала ты.
Глеб вздохнул. Рассказал. Про Эпштейна, про этические споры, про то, как зал молчал, когда он произнес «цифровое бессмертие». Вика слушала, не перебивая, и только иногда проводила пальцем по краю своей чашки – жест, который Глеб знал наизусть: это значило, что она просчитывает варианты.
– А техническую часть спрашивали? – спросила она, когда он закончил.
– Нет.
– Совсем?
– Один вопрос про архитектуру трансформеров. Из зала. Я не разглядел кто.
– Значит, не поняли, – Вика покачала головой. – Или не захотели понять. Глеб, ты же знаешь, это всегда так. Сначала не замечают, потом смеются, потом дерутся. Мы на этапе «не замечают».
– Мы на этапе «боятся», – поправил Глеб. – Эпштейн испугался. Я видел.
– Эпштейн боится, что его диссертация потеряет актуальность. Это не страх перед технологией. Это страх перед пенсией.
Глеб усмехнулся. Вика умела срезать – коротко, точно, без жалости. За это он ее и любил. Ну, не только за это.
Он доел суп, вытер губы салфеткой.
– Покажи видео.
Вика достала телефон, нашла запись. На экране – Максим сидит на ковре в своей пижаме в плюшевых мишках, сосредоточенно собирает пирамидку из колец. Рыжий, как и Вика в детстве, вихрастый, с большими серыми глазами – отцовскими. Сейчас он выглядел невероятно серьезным, будто решал задачу, от которой зависела судьба мира. Вика за кадром спрашивает: