Александр Александров – Блистательное средневековье (страница 5)
А Шумский настаивал на том, что только Самодержавие способно объединить страну.
Берг говорил, мол, свобода и равенство дают возможность пробиться наверх самым талантливым и это хорошо для всех.
А Шумский отвечал, что только дворянство в союзе с духовенством и купечеством есть истинный русский народ. А быдло – крестьян, там всяких, и рабочих с инородцами – пускать во власть вообще нельзя.
Берг спорил, что главное – это свободная личность и за такое он готов умереть!
А Шумский отвечал, что жизнь отдавать нужно за царя и отечество. А также за веру православную.
Так они спорили.
Конечно, не каждый день. Но, стычки случались. И у того, и у другого среди офицеров были сторонники. Говоря, по совести, Берга поддерживало абсолютное большинство. На стороне же Шумского был лишь старый майор – интендант, да капитан – артиллерист.
Споры становились чаще, острее и под Тайшетом дело дошло до того, что Шумский вызвал Берга на дуэль. Ему очень хотелось убить этого сопляка, который чихать хотел на чины и звания, и чьи аргументы всегда очень убедительны.
Но, дуэль не состоялась.
Доложили о ссоре Войцеховскому, и тот категорически приказал оставить глупую рознь до мирного времени. Иначе грозился отдать обоих под трибунал, как дезертиров. Ибо устраивать дуэль в военное время, равносильно предательству.
А на следующий день Берга ранили в плечо. Довольно тяжело. И он поехал в обозе, не раздражая больше Шумского.
После расправы с зиминскими рабочими, когда расстреляли около шести десятков красных, как приказал Войцеховский, на выезде из города из придорожных кустов кто-то шмальнул из ружья по колонне. И пуля попала Шумскому в ногу.
Позже, когда минули годы, Шумский много раз вспоминал и обдумывал обстоятельства своего ранения. И всегда приходил к одному выводу, что это сама судьба взяла винтовку и выстрелила в него тогда – в далеком девятнадцатом году. Потому что изменения в его жизни, что принесло это событие сравнить можно только с вмешательством самого фатума. И никак иначе.
«Кость не задета, артерия тоже. Жить будете», – кратко сказал доктор, перевязав раненого. Обрадованный Шумский с огромными усилиями влез было в седло. Но десятиминутная болтанка на лошади так вымотала раненого, что он готов был сознание потерять от острой постоянной боли. Пешком было еще хуже. О том, чтобы идти с колонной не могло быть и речи.
Шумский поехал в обозе.
Глава 3
Через час после того, как сестра сообщила Сомову о смерти отца, бодрый «Димка» уже выруливал из Иркутска на федеральную трассу.
После страшного известия Сомов забежал домой, собрал деньги, документы, кое-что из одежды, и, не откладывая, выехал. «К вечеру буду там, – подумал он о забытом родном городке».
В Заболотске он не был – с девяносто девятого. То есть двадцать четыре года. Целая жизнь….
Тогда схоронили мать. И больше ездить стало незачем.
Отец всегда ограничивался вежливым холодным общением. Отбыв получасовую повинность хозяина, уходил к себе. А ты – занимайся, чем хочешь, гость. Да… гость….
Сестра с зятем сами приезжали в Иркутск раз в год, подгадывая к какому-нибудь празднику. Гостили, правда, недолго – часок, другой. Ну… хоть так.
Но, больше всего общаться с родственниками не хотела жена. И Олег Игоревич, как обычно, уступил.
А с отцом все было сложно.
Началось в девяносто первом, когда престарелые коммунисты в Москве попытались захватить власть и сохранить Советский Союз. Путч, как назвали эти события журналисты, подавили быстро. Агония великой страны закончилась, и началась новая история.
Но, пара тревожных дней случилась.
И, вот именно тогда, еще старшеклассник, Олежка Сомов прибежал домой и дерзко заявил отцу прямо в лицо: «Наши победили!» – радуясь торжеству демократии. А отец, побледнев, только и смог ответить: «Дур-р-рак!»
Развернулся и ушел в свою комнату.
Так, значит, и пошло….
Сомов старший был убежденным коммунистом. И с падением советской власти идеалам своим не изменил. Прошлого не стеснялся. И обогащаться, как миллионы его бывших товарищей, не бросился. Поэтому быстро оказался не у дел, и в бедности.
По своей карьере (он работал в партийном руководстве города) печалиться не стал, а ушел в школу – простым учителем физики.
«Как начинал, так и закончу», – сказал он.
А Олежка Сомов коммунистов ненавидел.
Да, и как могло быть иначе? Мальчишка он был читающий. А газета «Аргументы и факты» и журнал «Огонек» четко все объяснили: коммунисты – те же фашисты, миллионы невинных людей репрессировали и убили, даже войну выиграли не благодаря партии, а вопреки.
«Живем плохо, потому что проклятый марксизм довел «до ручки», – не отставало телевидение, – вот, сейчас перейдем к рынку, и наступит изобилие. Через год-полтора заживем как в Германии. Пивко из банок, жвачка и джинсы – рай».
Истины эти были непререкаемы как слово божие. Об том же гремели басы и гитарные рифы, ритмы и мелодии. С тем же лезли в души пацанам головокружительные кинобоевики с длинноногими красотками и удивительными атлетами – бодибилдерами.
Кто устоит?
Да, и само слово божие – в ту же дуду дудело.
А батя, еще пару раз попытался что-то сказать про бесплатное образование, жилье и медицину. Но аргументы его, конечно, оказались смешными. Мальчишка точно знал, где истина….
«Димка» резво набрал крейсерскую скорость до ста десяти километров, и за окном неспешно поплыло назад сибирское лето с яркой июньской зеленью, белым небом и синими горами на горизонте.
А память щедро подбрасывала картинки из прошлого.
Вот, отец – молодой еще – воскресным утром умывается в ванной. Его, собственно, и не видно. Но на весь дом льется песня: «Жил в городе Тамбове, веселый счетовод…» История неунывающего мужичка, страстного жизнелюба воспринималась домочадцами как философское кредо отца. Ведь он и был таким: «Живи, пока живется! На свете любо жить. Покуда сердце бьется, нам не о чем тужить!» 1
Петь он любил и умел. И песни его всегда казались Сомову народными. А как же иначе, ведь родился и вырос папка в маленькой деревеньке. Там, видно, и песни слыхал.
Но, оказались они песнями советских композиторов. Чаще всего – из старого кино.
«Раскинулось море широко, и волны бушуют в дали. Товарищ мы едем далеко. Подальше от милой земли…» 2– неожиданно спел Сомов во весь голос. И с песней этой выкатилась непрошеная слеза: «Эх, папка, папка…».
А вот другое. Копаем картошку. Ох и неприятное это занятие! Целый день в поле, на корточках – роешься в земле, бегаешь с полными ведрами, наполняешь и вяжешь мешки. А привычки к труду такому нет у городского мальчишки. И проклинает он это несчастное растение вместе со всем сельским хозяйством. Кто его только выдумал?
Вечером же, когда все с ног валятся от усталости отец, накинув старую штормовку капюшоном на голову, практически один разгружает машину, перетаскивая в подвал тяжелые мешки. Откуда такая сила в этом кабинетном работнике? Сын всегда поражался. И в тайне, и с нетерпением ждал, когда же он вырастет, чтоб вместе с отцом, накинув штормовочку, взвалить на плечи тяжелый мешок.
Вечерами всегда найдешь отца на его любимом диване – в большой комнате. Непременно с книгой. Читал он, вообще не отрываясь. Постоянно. Даже за столом. И очень много знал. Не было равных в разгадывании кроссвордов.
«Да…», – снова защемило сердце. Часто приходя из школы, Олежка находил на своей кровати книжку. Это значило, что отец был в библиотеке. Брал книгу себе и прихватывал сыну. И всегда это были отменные произведения, высшей пробы, захватывающе интересные.
А из летнего лагеря родители встречали сына обычно так.
С гордостью открывает отец дверь в детскую комнату. А там все свежее, окрашено – сияет. Новые красивые обои и мебель. Просто рай какой-то! А батя хитро смотрит на сына и жене подмигивает. Ждет похвалы, улыбается.
И как же так могло получиться, что этот же папка встречал его потом холодно, вежливо, но всегда неприветливо? Нет, он не отказался от сына – предателя. Не лишил своей помощи. Выучил его в университете. Женил.
А потом увидел, что парень встал на ноги и практически прекратил с ним общаться.
А Сомов жил дальше.
И, как нормальный человек, развивался.
Смотрел вокруг и все чаще замечал, что как-то не радужно наш счастливый капитализм выглядит. Закрылись все фабрики вокруг, за исключением единиц. На месте огромных оборонных заводов – торговые центры. Словно не нужно стране защищаться больше. Армия сокращается, имущество распродается.
А телевизор иное говорит. Мол, враги наступают, приближаются. А мы все закрываем, все приватизируем.
Своего, уже ничего не производим.
Искусство главной целью очернение недавнего прошлого явило: прямое, лживое, неприкрытое – лишь бы потемнее вышло. Да, так старались, что перегнули. Отвращение стали вызывать фильмы, спектакли и книги, где один замысел – показать греховность «проклятых совков».
В восемнадцатом году Сомов схватился в сети с неким критиком Ленина.
Случайно вышло.
И не заметил бы, как обычно – пролистал. Но уж очень беззастенчиво врал критик – в глаза бросилось. Тут цитата, там – цитата. И все получается некий кровожадный монстр. Исчадие ада, просто. И Сомов заглянул в собрание сочинений – проверить. Благо, критик, для видимой научности, указывал том, и страницу, откуда взяты изречения (все равно никто не проверяет).