Александр Александров – Блистательное средневековье (страница 3)
– Хорошо. Скоро буду.
Сомов вышел из здания.
Мысли будто вареньем измазали, такими они стали липкими и медленными. Он сел в машину и замер, глядя перед собой.
«Пришла беда – отворяй ворота, – сами шепнули губы, – эх батя, батя…».
Отцу было семьдесят. Можно бы еще пожить. Осложнение после коронавируса, так сказала сестра. «Сгорел в три дня. Неожиданно».
Сомову звонить только собрались, мол – заболел. А старик вчера уже все.
Смерть всегда неожиданна. Даже если ее ждешь. Отцовскую он ждал, боялся ее, и поэтому торопил себя: «Надо ехать, поговорить. Очень надо!»
И все-таки опоздал.
Такое вот – известие….
Беда.
Она обволакивает туманом – ядовитым и удушливым – тем, который скрывает правду, не дает осознать ее до конца. А только давит и давит на горло, на сердце, и еще где-то у желудка. Так, что тяжело ходить, стоять, сидеть.
И даже лежать.
Так устроен мир, что однажды каждый принимает тяжкую весть. Потому что люди смертны.
Но, как же по-разному принимаем мы такие новости.
– Вы слышали, Андрей Округин умер?
– Как умер?
– Просто – сердце.
И пошли дальше, рассуждая о ценах, погоде, или будничных делах. И не верит ни один из говоривших до конца, что Андрея и в самом деле больше нет. Потому что этого не может быть. Мозг отказывается верить в такое. «Ну, как же так, ведь пару дней назад я видел его. Он шел по улице. Не было на нем никакой печати смерти. А был он обычен. Весел и даже разговорчив».
И долго еще Андрей будет в памяти умершим, но, в то же время живым. Первое – как известно. А второе – как протест: «Не видел мертвым – значит…».
Другое дело, когда сообщат о смерти близкого.
Вот тогда мы понимаем, что называют душой. Потому что она вздрагивает от удара, съеживается в горький комок и охваченная спазмом долго, иногда – очень долго, камнем висит над сердцем. Давит.
А затем появляется «Никогда».
Обычное, казалось бы, словечко. Миллионы раз мы его слышим и говорим, не придавая значения, или не понимая его истинного смысла. А разве может быть что-то страшнее для любящего сердца, чем это?
Сомову показалось, что слово медленно выросло над городом и закрыло собою небо.
Очнитесь, люди! Это значит, что вообще никогда больше. Во веки веков!
И хоть тресни, хоть разорвись на куски в стремлении что-либо исправить. Но неумолимый смысл простого сочетания букв не сокрушит даже вселенная.
Не будет больше ничего. Все! Приехали. Финал.
А с этим еще жить.
Потому что, как смерть нагло, по-хамски, врывается в жизнь, меняя ее течение и смыслы. Так и жизнь – не уступая в нахрапистости, отодвигает смерть. Лишь ненадолго отдавая ей дань почтения.
Потому что: «Ну и что, что смерть? А тут – жизнь. И давай: шагай, думай, делай. И без сантиментов! И без нытья! Иначе не будет тебе жизни…».
«Ладно, – взял себя в руки Сомов, – горе горевать будем позже. А сейчас нужно решить дела здесь – в городе – и до ночи успеть в Заболотск. Сто тридцать километров – два часа пути.
Он завел двигатель.
Глава 2
Летнее утро уже заполнило дом своими отвратительными звуками. Это так раздражает.
Все эти чириканья, визгливые голоса первых селянок, шипение шин по асфальту и общий вал техногенного шума, неумолимо накрывающий город, чтобы властвовать над ним до спасительной темноты. Это жизнь. И она безжалостно вторгается в самое крепкое убежище, не оставляя шанса: ни тишине, ни вечности, ни бессмертию.
Борис Андреевич встал с постели и отодвинул штору, чтоб закрыть окно. Солнце резануло по глазам острым, как бритва, лучом, и обожгло руку. Он быстро повернул ручку и отскочил в сторону.
«Вот, все равно солнце – это неприятно…, – раздраженно подумал он и снова плюхнулся на кровать, – угораздило еще родиться таким большим, почти двух метров ростом. Поди, спрячься от этой мерзости. Маленьким людишкам во всем лучше: Солнце жжет меньше, в толпе они неприметны, и тесноты не знают».
Борис Андреевич повернулся на бок и погладил мягкую материю одеяла. Кровать… .
Сон ему не требуется. Но, поскольку жить приходится среди людей, то нужно соблюдать их правила, пусть только внешне.
Первое время здесь, в Заболотске, Шумский не очень волновался о мнении окружающих. Но, когда обжился, разбогател, завел прислугу, и стали захаживать гости, пришлось налаживать быт. Точно – как у людей.
Поэтому он аккуратно лежал часть ночи на постели, даже расстилая ее, во избежание лишних вопросов. Умывался и завтракал. А потом еще и обедал, ужинал и ходил в душ.
В конце концов, ему это даже понравилось. В кровати, например, можно думать, не отвлекаясь ни на что. Строить планы, разрабатывать схемы, рассуждать о прочитанном, составлять мнение и вспоминать… вспоминать… вспоминать….
Ниже этажом завозилась горничная.
Она, конечно, старается работать тихо, но слух хищника легко улавливает самые легкие шорохи. Даже движение воздуха в складках ее платья.
Борис Андреевич вспомнил, как долго он привыкал к своему новому состоянию.
Вампир не человек. Он существо необычное, волшебное.
С приходом ночи люди отправляются спать, а ему не нужно. Напротив, чувства его лишь обостряются с наступлением темноты.
Это так непривычно сначала. В те далекие времена он мог до утра отдаваться новым ощущениям. И если был сыт, то мир наполнялся интереснейшими вещами.
Каждый скрип веточки за окном, шорох травы, любое движение на сотни метров вокруг. Все слышалось отчетливо и ясно. Мгновенно визуализировалось и почти материализовалось. Он видел и чувствовал. Он воспринимал все мелочи окружающего мира каждой клеточкой тела. Дьявольские способности.
А еще обоняние.
Нюх вампира тоньше, чем у самой породистой собаки.
Да, собакам и не снилось такое. Когда по одному атому в воздухе можно определить, кто шагал здесь пару часов назад, хромал ли он и какое кольцо надето на пальце его левой руки…
Правда, иногда это весьма болезненно. Когда дух пышущего здоровьем двуногого дурманит так, что в глазах темнеет от голода. А зубы, готовые к атаке, заостряются на столько, что можно порезать собственный язык. Тогда, только ночь надежно скрывает тихие преступления.
Потому что если ты зверь, и смысл твоей жизни – охота, еще и азарт легко захватывает тебя.
Чу! Звуки легкого дыхания детей, мирно спящих под «надежной» защитой родителей рождают боль. Это как любовь, сильная и неудержимая, которая не дает спать. Отметает прочь все дела. И думать ни о чем ином она тоже не позволяет. Тебе нужно только достичь и обладать.
Здесь так же.
Легкое причмокивание во сне красавицы из соседнего дома громом небесным бьет по ушам. Нет, прямо в сердце разит. В твое небьющееся, мертвое сердце. И оно, кажется, начинает трепетать. А холодный разум нежити затуманивается всепоглощающим стремлением. Ух!
И царапание мыши, и даже таракан, облизывающий свои усы, не остаются не замеченными.
А противиться вампиру нельзя. Невозможно. Потому что он – вершина пищевой пирамиды. Идеальный хищник, созданный… нет, не природой, а тем, кого людишки зовут дьяволом, пожалуй.
Он совершенен.
Ему не нужно дышать и тратить тысячи часов, чтобы набить вечно голодное брюхо. Достаточно несколько капель крови… А еще – телепатия.
М-да, телепатия…, возможности которой, к сожалению, сильно преувеличены. Это единственное качество, над которым создателю стоило бы еще поработать. Поскольку не может Борис Андреевич мысли читать. Ни как.
А может он только безошибочно угадывать, чувствовать агрессию к себе.
Вот это он чует: кожей, небьющимся сердцем, отсутствующей душой…
И это много раз спасало ему жизнь. Наверное, так и рождались байки о неуязвимости вампиров. Мол, невозможно с ними бороться, все знают наперед.