Александр Александров – Блистательное средневековье (страница 1)
Александр Александров
Блистательное средневековье
Глава 1
Июньским утром Олег Игоревич Сомов, просыпаясь, счастливо улыбнулся лучам солнца, расплескавшимся по комнате, сладко потянулся, и вдруг сел, вспомнив, почему нет шторы.
Он неуверенно кашлянул, физически ощущая, как наваливается на плечи беда, и ему захотелось сигарету, хотя он давно не курил.
А еще нет кресел, стола, и шкафов. Взгляд свободно прошелся по пустой квартире.
«Вывезла все, – печально подумал Сомов, – как грабитель».
Память быстро и угодливо преподнесла картину прошлого утра.
«Я уже сняла жилье, мы уезжаем!» – Жена лучше всех в мире умела говорить с пафосом, громко и визгливо. Такой отчужденности на ее симпатичном, но теперь злом лице, Олег Игоревич еще не видел. Сотни раз она спорила с мужем, ругала его, обжигала красноречивым молчанием. Но всегда роковая черта оставалась где-то там – у горизонта.
Не сейчас…
Сейчас она деловито осматривала квартиру, прикидывая, что нужно не забыть забрать с собой.
Сомов наблюдал за ней.
Конфликт давно вошел в семью Сомовых, даже, успел стать привычным. Он возник много лет назад, синим облачком, разделив мужчину и женщину. Едва заметным, почти не ощутимым. Однако год за годом облачко становилось больше и холоднее.
Не развеяли туман ни рождение сына, ни покупка квартиры, ни сотни других радостных событий. Напротив, оно росло, превращаясь в тучу. Все чаще и чаще рождалась гроза, пока не превратилась в дикий смерч из страстей, окончательно разрушивших семью.
Особенно трудно было в последний месяц – май.
Конец весны – восторженно любимое Сомовым время. Яркая зелень, тепло первых дождей и одуванчики. Они всегда так умиляли – эти желтые цветы. «Не по-мужски как-то», – думал он, скрывая эту нежность, и лишь в душе, наедине с собой, восторгаясь совершенной простотой.
А тут…
Воздух в доме сжимался тягостным предчувствием. Искры проскакивали в каждом взгляде супруги, в любом слове. И, только Сомов, с неистребимым упрямством жаждал чуда. «Все разрешится. Она одумается и скажет: «Мы же любим друг друга. А остальное – ерунда…», – думал он, – она же разумный человек. А умные люди – должны разговаривать».
– Машина подойдет через пару минут. Я заберу диван, телевизор, и… – жестко проговорила жена.
– Забирай все, что считаешь нужным, – равнодушно оборвал ее Сомов и вышел из квартиры.
Вот и забрала.
Хорошо, что сын вырос.
«Все продумала, – презрительно улыбнулся Сомов, – время выбрала, когда Денис уехал. Взрослый он, конечно – двадцать три – но… хорошо, что его не было».
Тяжелые мысли не улетали в пространство, а скапливались вокруг головы, загустевали, тяжелели, и ложились на плечи, опуская их к земле, сдавливая дыхание и порождая новые – еще более тяжкие. И, вот уже Сомову кажется, что с ним произошло самое страшное, что может случиться с сорокашестилетним мужчиной. Непоправимое -ушла жена.
А давай еще раз, почему, собственно, так сложилось?
Отношения их умерли давно. И причин можно отыскать много. А в итоге все сведется к банальному – «не сошлись характерами». Именно так. И понятно-то все стало уже через год после свадьбы. Но Сомов – упрямая душа – недаром бык по гороскопу. Он с детства вбил себе в голову, что люди разумны и каждому можно объяснить, что угодно. Человек поймет. А если нет, значит, плохо излагаете.
И Сомов старался.
Говорил он много и всегда с душой, с нервами, искренне. Раскладывал проблему на кусочки, слои, атомы. Делал логические выводы, неоспоримые и красивые. Остроумно шутил, вставлял злые реплики, сводил все к самым примитивным примерам или уводил речь в небесные дали, наполненные словоблудием высшей пробы.
Ни один из его прекрасных методов не сработал. Логика отвергалась, юмор объявлялся пошлостью, а злость ставилась ему в вину.
В первые месяцы их споры могли продолжаться часами, днями, иногда – неделями. Но, постепенно, даже «бык» Сомов стал уставать, потому что заканчивалось все банальной истерикой.
Появилось равнодушное бессилие. И женщина окончательно взяла верх.
Жена стала главой семьи.
Ее мнение больше не оспаривалось никем, поскольку было единственно верным. Уделом же Сомова стал страх.
Женщина так ловко ставила ему в вину всякую неприятность, что скоро он стал опасаться даже ее взгляда. Легкое движение брови супруги, и слабая душонка замирает в ужасе: «Виноват?! Чем? За что каяться?»
Солнце погасло для Сомова. Счастливая жизнь осталась в далеком детстве и безмятежной юности. А закончить пытку браком он никогда бы не решился сам. Давно забыл, как принимаются решения. И эта его беспомощность, в конце концов, вызвала у женщины настоящую ненависть.
Решила, как всегда, она.
Страшно признаться, но Сомов, кажется, испытал облегчение, когда все закончилось. Будто вернулся с двадцатитрехлетней каторги.
«Тьфу! – сплюнул бывший теперь каторжанин, – а, вот, отныне мыслим позитивно».
Он улыбнулся.
«Да, и черт с ней! – Сомов слез с кровати и начал неохотно ее заправлять. – Зато нет больше липкого чувства вины. Даже за то, о чем и не думал». – Он расправил одеяло и взялся за покрывало.
«Не будет выволочек, когда тычут носом, словно нашкодившего кота, хотя проступок твой – выдумка хозяйки, – взмахнул покрывалом, и ловко опустил его на кровать прямо по периметру, – конец язвительным комментариям и поддевкам, которые считаются вершиной остроумия. И не будет, наконец, расписания каждого твоего шага на неделю вперед».
Сомов обернулся к окну и воздел руки к солнцу.
«Да здравствует свобода!» – картинно воскликнул он.
Сказал, и испугался своего голоса в гулкой пустоте.
И страх…. сделать что-то не так. Ведь ты всегда делаешь не то, и неправильно.
Этого больше не будет.
Он подошел к подоконнику и печально глянул на листок с цифрами.
А ведь сегодня счастье – начало отпуска. И даже деньги уже получены, хотя…
– Давай, дорогой, возьмем машину в кредит? Платить будем с твоей зарплаты. А на мою – жить. – Передразнил он жену.
– Договорились?
– Конечно, дорогая.
«Ох, Елена Николаевна, надежная ты, как швейцарский банк! – Сомов печально окинул взглядом руины семейной жизни, – мне теперь с ноля обживаться, и кредит платить. Как студент, блин!»
А, плевать!
Он резко повернулся и запрыгал бешеным орангутангом в кухню.
«Это будет лучшее утро твоей жизни, о, великий!» – Прохрипел голосом старого пирата весельчак, и свернул в ванную.
«Зеркало отвинтить не сумела что ли?» – Сомов замер.
Из зазеркалья хитро щурился тощий мужичок. Он повертел большим носом на треугольной физиономии, потрогал свежую щетину на подбородке и решил, что бриться будет завтра. Потом мужик долго разглядывал Сомова, думая, что тот не самый отвратительный тип на этой планете, а вполне даже славный.
Не беда, что грудь впалая и локти острыми шипами торчат в стороны. А вот глаза – вполне симпатичные. Умненькие такие, слегка печальные. И улыбка красивая. «Искренняя и подкупающая», – сказала как-то директор школы.
Умывшись, холостяк немного повозился у плиты, что одна осталась в кухне. Приготовил яичницу, согрел в кастрюльке чай и позавтракал из единственной оставшейся тарелки. Хлебнул чаю из такой же одинокой кружки и стало веселее.
«Обживемся, – бодро размышлял Сомов, оглядывая пустую кухню, – для начала купим стол и пару табуретов. Посуду возьмем….»
Чайник! – дернул он носом.
Это в первую голову.
Сегодня.
Через десять минут Сомов вытянул из кучи белья на месте, где когда-то стоял шкаф черные, видавшие виды джинсы, красную футболку с полустёртым ликом героя революции Че и, натянув одежду, направился к выходу. Нужно на работу – закончить бумажные дела. Чтобы: «В отпуск, с чистой совестью», – улыбнулся он.
Лифт угнали из-под носа, и Сомов вприпрыжку поскакал по лестнице. Вниз – не вверх, и он разогнался. Выбегая из подъезда, почти налетел на старуху с тросточкой.
– Пардон, – отскочил в сторону.