Алекса Рейн – Разлом (страница 5)

– Риск превышает потенциальную выгоду, – произнёс Аргон. Но в его голосе не было заботы. Была констатация факта, словно он говорил о вероятности поломки дрона. – Нужна группа прикрытия. Полноценная. С тяжёлым вооружением.

– Марк, – отрезала Ирма. – Он идёт с ней. Оператор «Гром-2», опыт – двенадцать лет, знает её методы. Дисциплинирован. Не склонен к панике. И, что важно, не задаёт вопросов, на которые нет ответов в уставе.

Марк. Его имя, произнесённое в этом зале, прозвучало как приговор. Для них – просто фамилия в списке, эффективный специалист. Для меня – единственная постоянная в этом хаосе. Стена, за которой можно было на секунду спрятаться. Теперь эту стену посылали вместе со мной в самое пекло. И это было в тысячу раз страшнее, чем идти одной.

– Выход? – односложно бросила я, сжимая руки под столом, чтобы они не дрожали.

– Завтра. 05:30. Шлюз «Альфа-3», – сказал Аргон. – Техника готова. Снаряжение по списку «Дельта-экстрим» будет выдано за час до выхода.

– Почему я? – сорвалось у меня, хотя я знала, что это глупо, бесполезно. Но я смотрела прямо на Ирму, пытаясь пробить броню её усталости. – Брайн более опытен. У Миры – выше стабильность показаний. У них…

– Они видят аномалии как погоду, Лира, – перебила она. И в её голосе впервые за всё совещание появились какие-то отзвуки, похожие на человеческие. На сожаление. – Как дождь или град. Ты… ты чувствуешь их намерение. Их настроение. Ты не просто картографируешь мёртвые зоны. Ты составляешь путеводитель по аду. Кроме того… – она сделала паузу, и её взгляд стал тяжёлым, невыносимым, – ты – дочь «Компаса». И ты уже ходила туда, куда другие боятся смотреть. К «Гнезду». И ты вернулась. Не просто живой. С данными. Ты единственная, у кого есть не просто шанс выжить. У тебя есть шанс понять. А нам сейчас отчаянно нужно понимание. Иначе мы будем вести слепой бой со слепым же противником на краю пропасти.

Её слова повисли в воздухе. Приговор был окончательным и не подлежащим обжалованию. Инструмент получил задание. Высокую честь стать разменной монетой в игре богов.

Я молча кивнула, поднялась. Мои ноги были ватными, но держали. Пять пар глаз, холодных, оценивающих, проводили меня до самой двери. Я вышла, и массивная створка захлопнулась за мной с тихим, но окончательным щелчком, отрезав меня от них и от всего, что было в этой комнате.

Я прислонилась к холодной стене коридора, давящей на плечо всей своей белой, бездушной тяжестью. Сердце колотилось где-то в висках, учащённо и глухо. «Вершина». Семьсот метров. Контакт.

В памяти всплывали не отчёты, а обрывки воспоминаний. Мамины глаза, когда она вернулась с первой разведки у границы. Не страх в них был. Пустота. Как будто кто-то вынул оттуда самое важное и оставил лишь холодный, ясный разум. И её слова, сказанные уже потом, тихо, ночью: «Оно не злое, дочка. Оно просто… другое. И очень, очень одинокое. И от этого одиночества всё вокруг умирает».

«ОНИ НЕ ПУСТОТА. ОНИ ПАМЯТЬ», – шевельнулись губы беззвучно.

Возможно, мама видела то, что не могли или не хотели видеть другие. Возможно, «Зеркало» и было гигантским, искалеченным воспоминанием планеты о самой себе. Сломанной записью, которая, проигрываясь, стирала всё вокруг, накладывая свой белый шум на реальность. Но Совету не нужна была поэзия. Ему нужны были частоты, коды, точки входа и выхода. Ему нужен был выключатель для солнца, которое светило слишком ярко и слепило их приборы.

Оттолкнувшись от стены, я пошла, но не в сторону жилого сектора. Ноги сами понесли меня вниз, по служебным лестницам, туда, где пахло машинным маслом, озоном и мужским потом. В ангар. Мне нужно было увидеть Марка. Не завтра, на пороге шлюза, когда всё будет по уставу и по графику. Сейчас. Пока ещё была какая-то иллюзия, что это просто ещё одна вылазка. Хоть и очень опасная.

Ангар встретил меня рёвом тестового двигателя «Броневика» – уродливого, угловатого гибрида вездехода и танка.

Марк что-то проверял, склонившийся над открытым люком в полу машины. В свете переносной лампы его спина, напряжённая в серой потной майке, казалась каменной. Его движения были точными, экономными, без единого лишнего жеста.

Он почувствовал мой взгляд, не оборачиваясь.

– Уже проинформировали? – спросил он, его голос заглушал гул мотора.

– Да, – сказала я, подходя ближе. Запах солярки, горячего металла и его – простого, человеческого, знакомого – на секунду перебил все запахи Ковчега. – «Вершина». Семьсот метров.

Он выпрямился, наконец повернулся ко мне. Его лицо, покрытое тонкой сетью морщин у глаз и шрамом через бровь, было спокойным. Только в глазах, серых и проницательных, плавала та самая тяжесть, которую я видела в «Ржавых барханах». Ответственность не перед Советом. Передо мной.

– Знаю, – коротко кивнул он. – Получил техзадание. Идиотский риск. Но приказ есть приказ. «Гром» готов на девяносто процентов. К утру будет стопроцентно. Проверю всё дважды.

– Марк… – я не знала, что сказать. «Прости»? «Спасибо, что снова идешь со мной в ад»? «Боюсь»?

Он смотрел на меня, и в его взгляде не было ни жалости, ни страха. Было понимание. Полное, безоговорочное. Он видел ту же трещину на стене, тот же сдвиг в данных, ту же тень будущего. И он, как и я, был солдатом в этой войне. Только его оружием были гаечный ключ и импульсная пушка, а моим – мои нервы и моё проклятое чутьё.

– Снаряжение проверю сам, – сказал он, переведя взгляд обратно на «Броневик». – И твой скафандр. Особенно систему фильтрации и пси-экраны. На «Вершине» фон был всегда высоким. Сейчас, наверное, зашкаливает. Есть данные по последнему обстрелу периметра? «Пустотники» активизировались именно с той стороны.

Это был его способ поддержки. Не объятия, не пустые слова. Дело. Конкретика. То, что он умел и что давало ему иллюзию контроля.

– Будут к полуночи на моём терминале, – ответила я, чувствуя, как какая-то дикая, иррациональная волна благодарности к этому молчаливому, грубому человеку подкатывает к горлу. – Спасибо.

– Не за что, – он махнул рукой, словно отмахиваясь от чего-то неважного. – Иди отдыхай. Завтра в пять – подъём. Буду будить, если проспишь.

– Не просплю, – сказала я, и в голосе прозвучала тень улыбки. Это была наша старая шутка. Я никогда не просыпала вылазок. Но он всегда говорил эту фразу.

– Вот и славно. Теперь иди. Мешаешь концентрации.

Он просто кивнул, снова склонившись над двигателем. Разговор был окончен. Всё, что нужно было сказать, было сказано без слов.

Я вышла из ангара, оставив его с его машиной и его тихой, яростной решимостью. Теперь – архив. И Элиас. Если где и были ответы, то только в пыльных папках, которые он охранял как дракона.

ГЛАВА 3

Воздух в коридорах после Зала Совета казался гуще, тяжелее, будто впитал в себя холодное послевкусие принятых решений. Я не пошла прямо в свою каморку – вместо этого ноги сами понесли меня вглубь жилых секторов, туда, где жизнь Ковчега пульсировала в своём самом неприглядном и самом настоящем виде.

Здесь стены не были выбелены до стерильной белизны. Они были серыми, покрытыми слоями пыли и случайными царапинами, оставленными за десятилетия перемещений тележек, детских рук, плеч усталых людей. Воздух висел плотной, тёплой пеленой, насыщенный запахами варёной чечевицы, дешёвого мыла, пота, влажной ткани и чего-то сладковато-кислого – запахом хронического стресса и тесноты. Это был запах человечности, выживающей в металлическом коконе, и мне нужно было вдохнуть его полной грудью перед тем, как снова столкнуться с тем, что человеческим уже не было.

Я шла медленно, позволяя звукам омывать меня. Из-за одной из одинаковых стальных дверей доносился сдавленный плач ребёнка – не истеричный, а усталый, монотонный, словно малыш уже смирился с тем, что его мир ограничен этими стенами. Из-за другой – приглушённые голоса и ритмичный стук – возможно, кто-то чинил что-то, находя утешение в повторяющихся действиях.

Я свернула в сторону мастерских. Длинный, высокий зал, заставленный станками, верстаками, сварочными аппаратами. Воздух здесь резко менялся – пахло машинным маслом, окисленным металлом, раскалённым железом и едкой смазкой. Звуки были другими: лязг, шипение, рёв точильных кругов, отрывистые команды. Здесь шла своя война – война с энтропией, с износом, с неизбежным распадом. Лица рабочих, освещённые вспышками электросварки, были сосредоточены не на страхе, а на действии. Они верили, что каждый отремонтированный фильтр, каждый укреплённый шов на внешней стене, каждый собранный аккумулятор – это шаг вперёд. Или, может быть, они просто не думали ни о чём, погружаясь в монотонную, утомительную работу, в ритм станка, в мысленное повторение заученных движений.

На мгновение я задержалась у открытого шлюза, ведущего на нижние уровни – в царство ферм и рециркуляционных установок. Оттуда поднимался тяжёлый, влажный, тёплый воздух, пахнущий грибами, влажной землёй (искусственным субстратом), химикалиями и – странно – чем-то сладким, почти цветочным. Это были гидропонные плантации, где под фиолетовым светом светодиодов росли генномодифицированные культуры, лишённые запаха, но богатые белками. Там, в этом искусственном подземном раю, царила своя жизнь – тихая, непрерывная, лишённая страха перед внешним миром. Иногда я завидовала агрономам. Их враги были понятны – плесень, вредители, поломки систем полива. Неприменимые к реальности.