Алекса Рейн – Разлом (страница 7)

– Хорошо. Может, пригодится. Теперь слушай, – он пристально посмотрел на меня. – Я получил данные с периметра. «Пустотники» действительно активны на западе, но есть следы и в секторе между нами и «Вершиной». Небольшая группа. Возможно, разведка. Мы пойдём не прямым путём, сделаем крюк через старые туннели. Дольше, но безопаснее.

– А если туннели завалены? Или заражены?

– Тогда будем пробираться поверху. Но сначала попробуем туннели. Решение приму на месте. Теперь одевайся. Я подожду в коридоре. У тебя есть десять минут.

Он вышел, закрыв за собой дверь. Я осталась одна, но теперь уже не чувствовала той леденящей пустоты. Была задача. Было доверие Марка. И был маленький свёрток с едой, который согревал ладонь.

Я начала переодеваться. Ткань полевого комбинезона была грубой, но привычной к телу. Она пахла машинным маслом и чем-то ещё – едва уловимым запахом страха всех предыдущих выходов, въевшимся в волокна. Надевая его, я как бы облачалась в кожу другой Лиры – Лиры-Проводника, отключая на время Лиру-дочь, Лиру-человека, которая боялась и сомневалась. Эта кожа была прочнее, но и холоднее.

Я проверила снаряжение в рюкзаке, сверяясь с мысленным списком. Пайки на трое суток (хотя мы оба знали, что в случае серьёзных проблем нам хватит и одних). Фляга с водой – дистиллят с минеральными добавками, на вкус как тёплая металлическая пыль. Аптечка, упакованная с армейской аккуратностью. Инструменты: нож, плоскогубцы, изолента. Запасные фильтры для дыхательной маски. Стерильные контейнеры для проб. Рации, фонари, запасные батареи. Патроны для моего «Глока-19» – скромного, но безотказного пистолета, который Марк подарил мне на двадцатипятилетие со словами: «Чтобы не только чувствовать опасность, но и отвечать». И главное – планшет с электронными картами и блокнот с чистой бумагой и набором карандашей. Моё настоящее оружие. Оружие против хаоса – попытка навязать ему хоть какую-то форму.

Потом я подошла к маленькой раковине в углу комнаты. Холодная вода, подаваемая по пять минут в час, была роскошью. Я умылась, постаравшись смыть с лица следы бессонной ночи. Вода стекала по коже, оставляя ощущение свежести, которое, я знала, продлится недолго. Потом я заплела волосы в тугой, практичный узел – на случай, если придётся надевать шлем.

Когда я была готова, я в последний раз обвела взглядом свою каморку – клетку, убежище, склеп воспоминаний. Карты на стенах смотрели на меня молча. Я надела капюшон, затянула ремни рюкзака, ощутила его привычную тяжесть на плечах. Затем вышла, прикрыв за собой дверь. Не на ключ. Это было частью ритуала. Если не вернусь – пусть кто-то другой, если найдёт смелость, возьмёт мои карты. Возможно, они ещё пригодятся.

Марк ждал в коридоре, прислонившись к стене. Увидев меня, он кивнул одобрительно.

– Похожа на бойца. Теперь пошли. Сайлас и Вэнс уже в ангаре, помогают с последними приготовлениями.

– Вэнс? Я думала, он на западном периметре.

– Перенёс дежурство. Уговорил Аргона. Говорит, хочет быть в группе прикрытия. Глупость, конечно, но… парень решительный. Сайлас конечно же не оставил его одного.

Мы зашагали по коридору. Предрассветная тишина была звенящей, почти невыносимой. Где-то в системе вентиляции щёлкнул клапан, и воздух с шипением пошёл по трубам. Жизнь Ковчега продолжалась, не обращая внимания на то, что двое его обитателей готовятся шагнуть в мир, который мог их поглотить без следа.

Я шла за Марком, глядя на его широкую спину в потертом комбинезоне. Он был моим щитом, моим проводником в этом безумии уже семь лет. И в этот момент, несмотря на весь страх перед «Вершиной», я чувствовала странное спокойствие. Потому что знала: что бы ни случилось там, снаружи, он не оставит меня. И я не оставлю его. Это было простым, человеческим обещанием, которое значило больше, чем все приказы Совета.

Мы спустились по служебной лестнице в нижние уровни. Воздух становился холоднее, пахло металлом и машинным маслом. Где-то вдалеке загудели двигатели системы циркуляции. Ещё несколько минут – и мы будем у шлюза. Ещё несколько минут – и клетка откроется.

Но теперь я была готова.

ГЛАВА 4

Мир за толстым стеклом «Броневика» не был мёртвым – вот в чём главное отличие от учебных картинок и пропагандистских роликов Ковчега. Он был другим, глубоко и безвозвратно иным. Там теплилась жизнь. Своя, чуждая, непонятная, но жизнь.

Первые километры мы двигались в почти полной темноте, разрываемой только лучами фар. Марк вёл машину с сосредоточенной осторожностью, объезжая видимые неровности, прислушиваясь к гулу двигателя и скрипам подвески. Сайлас и Вэнс в заднем отсеке молчали – лишь изредка доносился приглушённый шепот или звук перекладывания снаряжения. Я сидела, уставившись в экран детектора, где абстрактные паттерны медленно пульсировали, как сердцебиение спящего гиганта. Пока всё было спокойно. Слишком спокойно.

Через час пути Вэнс не выдержал тишины.

– Сколько ещё ехать? – его голос прозвучал из-за спины, глухо, сквозь шум мотора.

– До конца «ржавой пустоши» часов шесть, – ответил Марк, не отрывая взгляда от дороги. – Потом пешком. Если, конечно, не напороться на что-нибудь интересное.

– А что считается «интересным»? – спросил Сайлас. Я слышала, как он щёлкает затвором своего автомата, проверяя оружие. Нервная привычка.

– Всё, что двигается не так, как должно. Или не двигается, когда должно. Или просто… смотрит на тебя, – сказал Марк. – Лира, как показания?

Я перевела взгляд с экрана на мир за окном. Рассвет уже разлился по небу грязно-розовыми и сизыми тонами, выхватывая из тьмы уродливый, гипнотический пейзаж.

– Фон ровный. Но есть пятна… как мурашки на коже мира. Впереди справа, метрах в трёхстах. Небольшая зона искажения. Лучше обойти левее.

Марк плавно повернул руль. «Броневик» с глухим урчанием сменил направление.

– «Мурашки на коже мира», – пробормотал Вэнс. – Поэтично. Страшно, но поэтично.

– Заткнись, Вэнс, – сказал Сайлас, но без злости. – Лучше проверь, как там наши пайки лежат. А то трясёт так, что всё перемолотит.

Когда первые лучи истинного рассвета окрасили восток, мир начал проявляться во всей своей уродливой красе. «Ржавая пустошь» оказалась не просто выжженной равниной. Это был ландшафт хронической болезни. Грунт, где не росла чахлая медно-цветная трава, был покрыт тонкой, блестящей коркой – не почвой, а чем-то вроде спекшегося шлака, испещрённого трещинами, из которых сочился слабый, едва уловимый пар. Воздух над этими участками дрожал, как над раскалённым асфальтом, искажая очертания далёких скал. Время от времени из трещин с шипением вырывались пузыри какого-то газа, и тогда в салон, даже сквозь фильтры, пробивался сладковато-гнилостный запах, от которого щипало глаза.

– Метан с примесями сероводорода и чего-то ещё, – пробормотал Марк, глядя на показания газоанализатора. – Концентрация в пределах нормы для дыхания, но долго тут находиться нельзя. Отравление накопительное.

Я кивнула, не отрывая глаз от окна. Моё внимание привлекло движение. Стая мелких существ, напоминающих стрекоз, пронеслась над дюной шлака. Их полет был неестественно плавным, синхронным, лишённым суетливости насекомых. Они двигались строем, и вдруг, без видимой причины, весь строй на мгновение сбился в идеальную, математически выверенную геометрическую спираль, сверкнул на косых лучах солнца ослепительной, слепящей вспышкой и снова рассыпался, продолжив путь.

– Видел? – спросила я тихо.

– Видел, – отозвался Марк. – «Зеркальные мотыльки», по твоим же картам. Не агрессивны. Но их стаи иногда создают эффект линзы – фокусируют солнечный свет в точку. Прожигают обшивку. Держались на почтительном расстоянии.

Сзади послышался возглас.

– Смотрите! – это был Вэнс. Он прильнул к узкому иллюминатору. – Там, у тех камней… оно движется!

Марк резко притормозил. Все замолчали, вглядываясь в указанном направлении. Из-под груды покрытых ржавой окалиной балок – остатков какой-то давней конструкции – выползло приземистое существо. Длиной около метра, с телом, покрытым пластинчатым панцирем цвета окисленной меди. Шесть коротких, мощных лап с когтями. Оно не обратило на нас внимания, методично раскапывая грунт мощными мандибулами.

– «Степной ползун», – сказала я, ощущая, как внутренний компас слабо вибрирует, но не сигнализирует об опасности. – Неагрессивный падальщик. Питается чем-то в этих шлаках. Можно ехать дальше.

Марк снова тронулся с места, но теперь все мы молча наблюдали за существами, которые называли этот выжженный мир своим домом. Жизнь цеплялась. Приспосабливалась. Но это была не наша жизнь. Это был мир, который учился жить по новым, безумным правилам, написанным болью «Разрыва». А мы в нашем грохочущем, воняющем соляркой «Броневике» были в нём чужеродным, шумным, наглым включением. Нарушителями спокойствия.

Через семь часов езды, когда солнце уже стояло высоко, но светило холодным, рассеянным светом, мы достигли границы «ржавой пустоши» и начали подниматься в пологие, холмистые предгорья. Давление в висках, которое я поначалу списывала на усталость и стресс, не ослабевало. Оно нарастало. Превращалось в тупую, ноющую боль за глазами. Мы приближались к «Зеркалу».

– Марк, – сказала я, закрывая глаза, чтобы лучше сосредоточиться. – Левее нашего курса, пять сотен метров. Нестабильная точка. Не на земле. В воздухе, на высоте примерно двух метров. Обходим широко. Любая вибрация может её активировать.