Алекса Рейн – Разлом (страница 6)
С силой оторвавшись от этого портала в иную, более простую реальность, я направилась обратно к своему сектору. Пора было готовиться. Ритуал выхода требовал времени, сосредоточенности и одиночества.
На обратном пути я завернула в общую столовую. Не потому что была голодна – пайки я получала отдельно, – а чтобы в последний раз перед вылазкой увидеть жизнь в её самом простом, бытовом проявлении. Длинный зал с рядами столов, забитых людьми в перерыве между сменами. Воздух гудел от разговоров, звенела посуда, смешивались запахи дезинфекции и дешёвой питательной пасты.
– Эй, Норт! – окликнул меня молодой голос.
Это был Вэнс. Он сидел за столом с Сайласом, оба склонились над одинаковыми серыми мисками. Я подошла.
– Присаживайся, – Сайлас подвинулся, освобождая место на скамье. – Слышал, завтра у вас вылазка. Серьёзная.
– Слышал от кого? – спросила я, садясь.
– От Марка. Он в ангаре как скоморох бегает, всё проверяет. Говорит, чтоб мы, молокососы, не мешались, – Вэнс хмыкнул, но в его глазах читалась неподдельная тревога. – Правда, что к самому «Зеркалу»?
Я кивнула, глядя, как он отодвигает недоеденную пасту. У него дрожали руки.
– Чёрт, – прошептал Сайлас. Ему было лет двадцать три, но сейчас он выглядел на шестнадцать. – Мы с Вэнсом на западный периметр заступаем. Тоже весело, да? Говорят, «Пустотники» там стаями ходят.
– Держитесь вместе и слушайте старших, – сказала я автоматически, но потом добавила, смягчая голос: – И не геройствуйте. Самое важное – вернуться.
– Легко сказать, – Вэнс посмотрел на свою миску. – А если они… ну, настоящие? Не просто бандиты, а с этой… их верой?
– Тогда бегите, – ответила я просто. – И кричите по рации. Никакой чести в том, чтобы умереть молча.
Они переглянулись. Этот простой, негероический совет, казалось, немного успокоил их. Здесь, в Ковчеге, слишком много говорили о долге и жертве. Слишком мало – о простом выживании.
– Удачи вам там, на «Вершине», – сказал Сайлас, и в его голосе прозвучала искренняя надежда, что наше везение как-то перейдёт и на них.
– Спасибо, – я встала. – И вам тоже. Вернитесь целыми.
Я ушла, оставив их доедать свой безвкусный ужин. Этот короткий разговор напомнил мне, что мы все – просто люди, пытающиеся прожить ещё один день. Даже Совет, даже Аргон… все они когда-то, наверное, боялись так же, как эти два мальчишки.
Теперь – архив. И Элиас. Если где и были ответы, то только в пыльных папках, которые он охранял как дракона.
Архивный сектор пах иначе – пылью, тлением бумаги, слабым запахом озона от древних деионизаторов и ещё чем-то неуловимым – знанием, которое ждало своего часа. Элиас сидел за своим столом, освещённый мягким светом настоящей лампы накаливания – невообразимая роскошь. Он читал, но, увидев меня, отложил книгу.
– Я ждал тебя, – сказал он просто. Его голос был тихим, но заполнил собой тишину архива. – Они приняли решение.
– Да, – я подошла к его столу. – «Вершина». Контакт.
Старик закрыл глаза на секунду, словно помолился. Потом открыл их, и в них была бесконечная усталость.
– Глупость, граничащая с самоубийством. Но я не смог их остановить. Страх – это яд. Он парализует волю и разъедает разум. Они боятся «Атланта» больше, чем «Зеркала». И этот страх заставляет их совершать безумства.
– У вас есть что-то, что может помочь? – спросила я. – Не официальные отчёты. Что-то личное. Безумные гипотезы. Всё, что не вошло в протоколы.
Он долго смотрел на меня, взвешивая. Потом медленно, со скрипом отодвинул стул, встал и подошёл к одному из дальних стеллажей. Там, за неприметной панелью, которую он снял ловким движением, был сейф. Старомодный, с механическим замком. Он повернул комбинацию, щёлкнул, открыл тяжёлую дверцу.
Оттуда он вынул не папку, а старый, потрёпанный блокнот в кожаной обложке, которую время превратило в нечто хрупкое, похожее на лист сухой коры.
– Дневники моего… предшественника, – сказал Элиас, осторожно протягивая его мне. – Учёного, который был здесь до Катаклизма. Он работал на этом объекте, когда он был ещё не Ковчегом, а исследовательской станцией. Он изучал первые проявления… того, что потом стало «Зеркалом». Он называл это «феноменом зеркальной памяти пространства». Он считал, что реальность – это слоёный пирог. А катастрофы – это ножи, которые режут эти слои, смешивая прошлое, настоящее и возможные будущие. «Зеркало», по его теории, – это шрам. Место, где эти слои слиплись неправильно. И оно «протекает». Он вёл записи до самого конца. До того дня, когда станция стала убежищем. Большая часть его трудов утеряна. Это – всё, что осталось.
Я взяла блокнот. Он был неожиданно тяжёлым в руке. Не физически. Исторически.
– Почему вы… почему вы даёте это мне? – прошептала я.
– Потому что ты, как и он, смотришь не на цифры, – тихо ответил старик. Его рука легла на мою, и его пальцы были холодными, но твёрдыми. – Ты смотришь на суть. Он пытался говорить с «Зеркалом». Не сканерами. Собственным сознанием. Он считал, что раз это память, то с ней можно… найти общий язык. Установить протокол. Он оставил… методику. Безумную. Опасную. Возможно, смертельную. Но если ты идёшь на «Вершину»… тебе следует знать все возможные варианты. Даже самые безумные.
Он замолчал, и в его глазах я увидела не профессиональную озабоченность архивариуса, а личную, глубокую тревогу. Почти отеческую.
– Спасибо, – снова сказала я, и слова казались слишком маленькими, слишком незначительными для того, что он только что сделал.
– Возвращайся, Лира, – сказал он, и его голос дрогнул. – Возвращайся. Чтобы кто-то, кроме меня, помнил, что мы когда-то были не просто выживальщиками в банке. Чтобы кто-то помнил вкус настоящего яблока, а не питательной пасты со вкусом «яблока». Чтобы кто-то ещё мог смотреть на карту звёздного неба не как на схему секторов, а как на обещание. Возвращайся.
Я кивнула, не в силах выговорить ни слова, спрятала блокнот под комбинезон, прижав его к телу, к тому самому чипу на шее. Два послания из прошлого. Одно от матери: «БЕГИ». Другое от незнакомого учёного, который, возможно, нашёл способ не бежать, а говорить.
Я вышла из архива. Коридор казался ещё белее, ещё бездушнее. Но теперь у меня под комбинезоном лежала не просто папка. Лежала ересь. Надежда. Или инструкция по самоубийству. Разницы я пока не чувствовала.
Моя каморка встретила меня знакомой, удушающей теснотой. Карты на стенах, которые ещё утром казались мне окнами в иные, пусть и страшные, миры, теперь выглядели как решётки на окнах тюремной камеры. Каждая линия, каждый значок, каждая красная пометка «ОПАСНО» или «НЕ ВХОДИТЬ» – всё это были границы дозволенного. Весь мой мир, вся моя вселенная, была сплошным «нельзя», «опасно», «избегать». И я, картограф, была тюремным архитектором, скрупулёзно описывающей каждую решётку, каждую цепь, каждую охранную пушку на башне.
Я села на край кровати и бросила взгляд на фотографию в тонкой рамке. Мама.
Мои глаза – это её глаза. Точнее, мне досталась их форма, их разрез. Но в моих глазах не было той мягкости. В них был только постоянный, немой вопрос и вечный, фоновый страх.
Я достала и папку от Элиаса – записи доктора Виктора Штерна, учёного, изучавшего «Зеркало» до Катаклизма. Его гипотеза: пространство обладает памятью, а аномалии – её «протечками». «Зеркало» – не просто шрам, а дверь. И за ней кто-то есть. Кто-то, кто помнит всё.
Штерн упоминал «Проект ЭЛИОН» – попытку создать ключ к этой двери силой. Он считал это ошибкой. Ключ, писал он, нельзя создать. Его можно только найти. В тех, кто может слышать шёпот мира сквозь рёв хаоса.
Перед самым рассветом, когда тишина в коридорах стала особенно звонкой и хрупкой, в дверь постучали. Не три официальных удара дежурного. Два коротких, чётких, затем пауза, и один долгий, глухой. Наш с Марком код. Значит, он тоже не спал. Значит, он тоже чувствовал этот камень на душе перед выходом.
Я открыла. Он стоял в полумраке, уже полностью экипированный. Его комбинезон из прорезиненной ткани был тёмного, почти чёрного цвета, с потёртыми нашивками Ковчега на плечах. На широком ремне висели инструменты, фонарь, кобура с пистолетом. Его лицо, освещённое только тусклым аварийным светом из коридора, казалось вырезанным из старого дерева – все линии были жёсткими, угловатыми, но в глубине карих глаз, цвета жжёной земли, я увидела отражение собственной тревоги. Он держал в руках мой комплект снаряжения и его собственный, тяжёлый, видавший виды рюкзак.
– Готовься, – сказал он просто, без лишних слов. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой, знакомой после многих бессонных ночей. – Выход через сорок минут. «Броневик» заправлен. Заскочил в столовую, взял тебе паёк на дорогу. Знаю, свою ты не ешь.
Он протянул мне небольшой свёрток – два белковых батончика и пакетик с витаминным гелем. Это было нарушением правил – пайки выдавались строго по расписанию. Но Марк всегда умел договариваться с поварами.
– Спасибо, – прошептала я, беря свёрток. Такие маленькие жесты заботились от него значили больше, чем громкие слова.
– Всё проверил. Твой скафандр в идеальном состоянии, фильтры новые, – он вошёл в комнату, поставил рюкзак на пол. Его взгляд скользнул по стенам с картами. – Ты взяла блокнот Штерна?
– Взяла, – кивнула я, касаясь нагрудного кармана, где лежали потрёпанные страницы.