Алекса Рейн – Архив прикосновений (страница 3)

Через час он появился. Без фартука, в свежей темной футболке, с чашкой дымящегося чая в руках. Он придвинул табурет на расстояние примерно двух метров от меня, сел и начал наблюдать. Просто сидел и смотрел. Минут десять, пятнадцать. Это было невыносимо. Его молчаливое внимание было тяжелее любых колкостей.

– Вы действительно находите это интересным? – не выдержала я, не отрываясь от очередной клавиши.

– Безумно, – ответил он, и я почувствовала, что он улыбается, хотя и не видела его лица. – Вы работаете с такой… хирургической уверенностью. Каждое движение выверено, экономично. Как у опытного вора или сапера. Вы не боитесь что-то сломать?

– Боюсь. Поэтому следую инструкции и слушаю материал.

– Инструкция, – повторил он задумчиво. – А если ее нет? Если объект уникален и никто не знает, как он устроен внутри?

– Тогда ты слушаешь его, – сказала я, наконец извлекая капризную клавишу «фа-диез». – Дерево, металл… они сами говорят, где слабое место, где напряжение, где трещина. Нужно только уметь слышать. И не торопиться.

– Слышать тишину между щелчками и скрипами, – пробормотал он. – Интересная философия.

Он допил чай, встал и вдруг спросил:

– Вы обедаете?

Вопрос был настолько бытовым и неожиданным после всего этого сюрреализма, что я на секунду опешила.

– Обычно да. Беру с собой.

– Сэндвич? – произнес он с легким, но отчетливым оттенком брезгливости. – Углеводы и грусть, зажатые между двумя ломтями хлеба. Нет, это недопустимо. У меня тут, – он махнул рукой в сторону кухни, видной из арки, – есть человек. Анри. Он француз, и он считает, что готовить для меня – это крест, который он должен нести во имя высокой кухни и моего скверного характера. Остается всегда много. Не составите мне компании? В знак перемирия? Я буду вести себя прилично. Ну, или почти.

Отказаться было бы невежливо. Более того – мое любопытство, тот самый профессиональный порок, снова взяло верх. Я хотела увидеть, как этот человек ведет себя в самой обыденной из ситуаций.

– Хорошо. Спасибо.

Обед подавали на небольшом круглом столе на компактной, но сверхсовременной кухне, примыкавшей к главному залу. Анри, хмурый мужчина лет пятидесяти с усами, как у моржа, и вечно недовольным выражением лица, принес нам тыквенный суп-пюре с имбирем и кокосовым молоком, затем теплый салат с киноа, обжаренными грибами и трюфельным маслом, и на десерт – тарелку с тремя видами сыра и грецкими орехами. Еда была не просто вкусной. Она была произведением искусства, и ею нужно было наслаждаться молча.

Но Люк, конечно же, молчать не собирался.

– Так, – сказал он, разламывая хлебную палочку с хрустом. – Правила застолья. Не говорим о работе. Ни о моей, ни о вашей. Это скучно. Не говорим об искусстве. Это банально. Давайте лучше… поговорим о вашей самой нелепой детской травме.

Я чуть не поперхнулась супом.

– О чем?

– О травме. Физической. Я, например, в семь лет, пытаясь повторить трюк из цирка, сломал ключицу. Боль была адская, но еще хуже было разочарование от осознания, что я не летаю. Ваша очередь.

И так начался самый сюрреалистичный обед в моей жизни. Он задавал абсурдные вопросы, провоцировал, сыпал анекдотами из мира искусства, которые заставляли меня то смеяться, то негодовать. Он был блестящим собеседником – эрудированным, начитанным, с острым, парадоксальным умом. И абсолютно невыносимым. Он перебивал, передразнивал, делал паузы для драматического эффекта. Но за этой клоунской маской я иногда ловила искренний, живой интерес в его взгляде, особенно когда я рассказывала, как в четырнадцать лет, тайком от родителей, разобрала и собрала старый аккордеон деда, используя только иллюстрированную энциклопедию и упрямство.

– Значит, ваша страсть к реставрации – это бунт, – заключил он, отодвигая пустую тарелку. – Интересно. Бунт против забвения, против утилизации. Очень романтично.

– Это не романтика. Это уважение к функциональности.

– Функциональность! – он закатил глаза. – Какое скучное, мещанское слово. Искусство, дорогая моя, бесполезно. В этом его прелесть. Оно просто есть. Как горная гряда. Или сломанная ключица.

После обеда он не пошел со мной, а остался на кухне, говоря, что ему нужно «переварить не только трюфели, но и нашу беседу». Я вернулась к работе с ощущением, будто только что сошла с карусели – голова слегка кружилась, и я не могла понять, раздражена я или развлечена.

Вечером, в пабе, я делилась впечатлениями с Джеком.

– Сломанная ключица и трюфели? – старый бармен фыркнул, наливая мне вторую пинту. – Парень явно не без странностей. И явно пытается произвести впечатление.

– О, он производит. Как падающий кирпич на голову.

– Но не скучно? – прищурился Джек.

– Не скучно, – призналась я после паузы. – Но это опасно. Такие люди, они… затягивают. Создают вокруг себя поле. А потом оказывается, что за всем этим фейерверком – пустота. Или что-то очень темное.

Джек вытер руки о фартук и посмотрел на меня своими мудрыми, навыкате глазами.

– А может, и не пустота. Может, как раз наоборот – слишком много всего. И темнота – чтобы это все спрятать. Осторожнее, Эм. Гении они как фейерверк – яркие, красивые, но могут и пальцы обжечь. А то и всю ладонь.

Я кивнула. Он был прав. Но запретный плод, как известно, сладок. А Люк Вейланд был самым запретным и сложным плодом, который мне встречался. И какая-то часть меня, та самая, что в четырнадцать лезла в сломанный аккордеон, уже жаждала разобрать и его. Чтобы понять, как он устроен. И, возможно, чтобы доказать, что я не поддамся его чарам, как все остальные.

Глава 3

На следующий день я решила вернуть контроль над ситуацией. Я приехала ровно в девять, с холодной вежливостью поприветствовала Люка, который что-то чертил углем на огромном листе бумаги в главном зале, и сразу ушла к своему роялю. Сегодня мне предстояла работа с литым чугунным шпангоутом – рамой, державшей всю нагрузку струн. Ее нужно было тщательно очистить, проверить на скрытые трещины и при необходимости укрепить.

Я разложила инструменты, надела увеличительные очки и включила яркую переносную лампу. Свет выхватил из полумрака массивную, покрытую вековой пылью и окислами конструкцию. Я погрузилась в осмотр, проводя тонким зондом по каждому сантиметру металла, прислушиваясь к звуку, которым он отзывался на легкие постукивания.

Примерно через час я нашла ее. Не явную трещину, а тончайшую, почти невидимую линию напряжения, расходящуюся от одного из крепежных отверстий, словно паутинка на морозном стекле. Это было опасно. При полном натяжении струн давление могло разорвать металл по этой слабой линии. Стандартный ремонт предполагал замену всей детали, что было практически нереально для инструмента 1842 года.

Я вздохнула, сняла очки и откинулась на спинку табурета. Нужно было сообщить заказчику. Или, как это ни неприятно, самому Люку. Он был связующим звеном с мистером Бруксом.

Я нашла его в той самой технической лаборатории. Дверь была открыта. Он стоял у верстака и… бил молотом по листу меди. Но не формировал его. Это были не скульптурные, точные удары. Это был яростный, хаотичный стук, полный какой-то немой ярости. Его лицо было бледным и сосредоточенным, мускулы на обнаженных предплечьях напрягались при каждом взмахе. Он не замечал меня.

Я постояла на пороге, наблюдая за этим странным ритуалом. Это не было работой. Это была разрядка. Как будто он выбивал что-то из себя. Или вбивал.

Когда он на мгновение замер, переводя дух, я кашлянула.

Он резко обернулся, молот застыл в воздухе. В его глазах на секунду мелькнуло что-то дикое, незащищенное, но тут же спряталось за привычной маской легкой усталости.

– Эмма. Вы как призрак. Или очень тихая мышь.

– У меня проблема, – сказала я, без предисловий. – Трещина в раме. Микроскопическая, но критическая.

Он медленно опустил молот, положил его на верстак и вытер руки о темные рабочие штаны.

– Покажите.

Я привела его к роялю, показала злополучное место под увеличением. Он наклонился, его лицо оказалось совсем рядом с моим. Я почувствовала запах его кожи – смесь мыла, пота от недавних ударов и все того же древесного одеколона. Он долго и молча рассматривал трещину, его дыхание было ровным, спокойным.

– Да, – наконец произнес он. – Вижу. Это плохо.

– Я могу попробовать укрепить ее инжекцией специального полимерного состава, но это риск. Если не сработает, рама лопнет при настройке, и будет уже поздно. Идеальный вариант – найти аналогичную деталь для замены. Но шансы…

– Есть один человек, – перебил он, выпрямляясь. – Старик Харгрейв. Он коллекционирует запчасти от старых инструментов, как другие – фарфоровых кукол или монеты. У него в подвале должен быть склад. Я… я ему кое-что должен. Он поможет.

– Мы поедем к нему? – уточнила я.

– Мы? – он посмотрел на меня с легким удивлением, будто мысль о совместной поездке была экзотической. – Вы хотите?

– Это мой проект. И моя проблема. И, если честно, после вашего рассказа о его паранойях, мне интересно посмотреть на этого человека.

Уголок его рта дрогнул.

– Хорошо. Завтра утром. Приготовьтесь к погружению в мир, где конспирология встречается с манией величия и пахнет нафталином. Он считает, что Би-би-си вживляет в лакированные поверхности скрытые сообщения. Весело будет.