Алекса Рейн – Архив прикосновений (страница 5)

Глава 4

После удачной экспедиции к Харгрейву работа пошла быстрее. Я удалила поврежденную раму и начала кропотливую подготовку к установке новой детали. Это требовало абсолютной точности: малейший перекос привел бы к неравномерному распределению натяжения струн и неминуемому разрушению всей конструкции.

Люк по большей части держался на расстоянии. Он явно погрузился в работу с новым блоком мрамора, который теперь занимал почетное место в главном зале. Оттуда доносился ровный, ритмичный стук резца и скрежет пилы по камню – звуки методичные, сосредоточенные, не похожие на тот яростный хаос, который я застала в технической комнате. Иногда он выходил, весь в белой мраморной пыли, похожий на призрака, мыл руки в глубокой раковине у стены и молча наблюдал за мной несколько минут, прежде чем вернуться к своему камню.

Мы выработали молчаливый ритм сосуществования. Утром – короткое «доброе утро» у кофемашины. День – работа в параллельных вселенных: я в мире дерева и точной механики, он – в мире камня и формы. Обед – всегда в час, на кухне. Анри вернулся к своим обязанностям, и наши трапезы снова стали маленькими кулинарными событиями, за которыми Люк неизменно вел легкую, но неглубокую беседу. Он избегал личных тем, но с интересом расспрашивал о технических аспектах моей работы, о химии старинных лаков, о физике распространения звука в дереве. Его вопросы были точными, умными, выдавали глубокое понимание материалов, хоть и с другой, художественной стороны.

Прошла неделя. Я уже установила раму, закрепила ее и приступила к монтажу механики. Работа требовала ювелирной точности и полного погружения. Однажды, регулируя сложную систему рычагов англичанки (так назывался один из типов механизма), я так увлеклась, что не заметила, как наступил вечер. Когда я выпрямилась, окостенев от долгого сидения в неудобной позе, в мастерской уже царили сумерки. Главный зал тонул в сизом полумраке, скульптуры превращались в загадочные, угрожающие тени. Свет горел только у моего рояля и… в дальнем углу, где Люк все еще работал.

Он сидел на низком складном стуле перед мраморным блоком, но не резал камень. Он что-то рисовал пастелью на большом листе бумаги, прикрепленном к мольберту. Его поза была расслабленной, но сосредоточенной. Я тихо подошла ближе, не желая мешать, но движимая любопытством.

На бумаге рождался не эскиз скульптуры, а что-то совершенно иное. Это была абстрактная композиция, но не хаотичная. Она напоминала… паутину. Сеть тончайших, переплетающихся линий, расходящихся из нескольких центров. Одни линии были резкими, темными, почти черными. Другие – размытыми, цветными: приглушенно-синими, пепельно-серыми, бледно-лиловыми. В некоторых узлах этой сети линии сгущались, образуя темные, напряженные пятна. В других – расходились, истончаясь до невидимости. Это было одновременно красиво и тревожно. Как карта неизвестной территории или визуализация чьих-то нервных путей.

Он почувствовал мое присутствие и обернулся. На его щеке и на лбу были разноцветные следы пастели. В сумерках его лицо казалось моложе, уязвимее.

– Застигли меня за несерьезным занятием, – сказал он без обычной иронии. Голос был тихим, усталым.

– Это что?

– Попытка навести порядок, – он отложил пастельный мелок и откинулся на спинку стула, разминая пальцы. – Внутри. Иногда шум… он приобретает форму. Цвет. Эти линии… – он указал на рисунок, – это эхо. Отголоски. Темные – старые, болезненные. Цветные… более свежие, но не обязательно приятные. Я пытаюсь их… распутать. Хотя бы на бумаге.

Я подошла ближе, рассматривая сложную сеть.

– Это похоже на нейронные связи. Или карту метро в голове какого-то безумного архитектора.

Он коротко рассмеялся.

– И то, и другое. В каком-то смысле. Каждое ощущение, каждая память о прикосновении… она оставляет след. Нейронную дорожку. Со временем их становится так много, что они сплетаются в этот клубок. Рисование… это способ увидеть врага. Или союзника. Еще не решил.

Он встал, потянулся, и его позвоночник хрустнул.

– Должно быть, вы голодны. Анри сегодня оставил утку конфи. И картофель по-савойски. Разогрею, если хотите.

Предложение было заманчивым. Во-первых, я действительно была голодна. Во-вторых, уходить в этот сырой, темный вечер не хотелось. А в-третьих… эта странная пастельная «карта» и его спокойное, лишенное защит объяснение создавали новую, невиданную ранее близость.

– Спасибо. Я помогу.

Мы молча разогревали еду на кухне, двигаясь в тесном пространстве с отлаженной синхронностью, словно делали это каждый день. Накрыли на маленький стол. Зажгли свечу – простую, в железном подсвечнике. Еда была восхитительной: утка таяла во рту, картофель, томленый в утином жиру с травами, был невероятно ароматным.

– Спасибо, что не сбежали, увидев мой… психоделический бред на мольберте, – сказал он, делая глоток красного вина.

– Почему бред? Это же ваш внутренний ландшафт. У каждого он есть. Просто не все могут или хотят его изобразить.

– А у вас? – спросил он, пристально глядя на меня поверх бокала. – Каков ваш внутренний ландшафт, Эмма Росс?

Вопрос застал меня врасплох. Я отрезала кусочек утки, выигрывая время.

– Упорядоченный. Как чертеж. Или схема сборки. Все по полочкам. Все логично.

– Скучновато.

– Зато безопасно, – парировала я. – Никаких неожиданных узлов и спутанных линий.

– А разве жизнь без неожиданностей – жизнь? – в его голосе прозвучал легкий вызов.

– Это эффективная жизнь. Я не ищу острых ощущений. Я ищу… целостности. Чтобы все части сложились в работающее целое. Будь то рояль или собственное существование.

Он покачал головой, но не в осуждение, а с какой-то странной грустью.

– Целостность… Красивое слово. Но оно предполагает, что изначально было нечто целое, а потом разбилось. А если изначально были только осколки? И ты пытаешься собрать из них хоть что-то, что будет отдаленно напоминать вазу, а не просто груду черепков?

Его слова висели в воздухе, тяжелые и откровенные. Он говорил о себе. О своем «шуме», о спутанных линиях на бумаге. О гипсовых слепках в архиве. Он собирал осколки чужих прикосновений, пытаясь составить из них хоть какую-то картину себя. Или, может, пытаясь доказать, что он вообще существует, раз может все это фиксировать.

– Может, и не нужно собирать вазу, – осторожно сказала я. – Может, можно сделать мозаику. Где каждый осколок остается самим собой, но вместе они создают новый узор.

Он замер, глядя на меня. Свеча отбрасывала танцующие тени на его лицо, делая его черты то мягче, то резче.

– Вы говорите как реставратор, – наконец произнес он. – Который ценит историю каждого фрагмента.

– Потому что я им и являюсь.

Мы допили вино в более легкой, задумчивой тишине. После ужина я вызвалась помыть посуду, а он вернулся к своему мольберту. Когда я вышла, он стоял перед рисунком, но уже с влажной губкой в руке и медленно, методично стирал пастель, превращая сложную сеть в размытые, бесформенные пятна цвета.

– Зачем? – не удержалась я. – Это же было… честно.

– Потому что завтра будет новый шум, – ответил он, не оборачиваясь. Его голос был плоским. – И новые линии. Этот рисунок уже устарел. Он фиксирует прошлое. А жить нужно в настоящем. Как бы громко оно ни звучало.

Он сказал это с такой ледяной, обреченной решимостью, что мне стало холодно. Он жил в вечном потоке ощущений, и любая попытка зафиксировать, понять, упорядочить была для него бессмысленной, потому что через мгновение все менялось, нарастая новыми слоями.

– Я пойду, – сказала я тихо.

– Да. Уже поздно. Завтра… вы будете натягивать струны?

– Начну, да.

– Тогда до завтра. Спите хорошо, Эмма. И пусть вам снятся… упорядоченные, логичные сны.

Я уехала, но его образ – стоящий перед стираемым рисунком, с губкой в руке, – преследовал меня всю дорогу. Это был жест не разрушения, а смирения. Признания поражения в борьбе с собственным сознанием.

На следующий день в мастерской царила атмосфера напряженного ожидания. Натяжение струн – ключевой, самый ответственный этап. Одна ошибка – и вся предыдущая работа насмарку. Я проверила все крепления, все регулировки по десять раз. Люк, вопреки ожиданиям, не погрузился в мрамор. Он устроился на табурете в нескольких метрах, заявив, что «исторический момент требует исторического свидетеля», но вел себя на удивление тихо и серьезно.

Я начала с басовых струн, самых толстых и сильно натянутых. Звук натягиваемой стальной струны – низкий, угрожающий гул – наполнил зал. Люк не моргнул. Я продолжала, струна за струной, проверяя натяжение динамометрическим ключом. Работа была медленной, монотонной, требующей полной концентрации. Прошло несколько часов. Рояль постепенно обрастал стальной паутиной, еще немой, но уже полной скрытой энергии.

Во время натяжения одной из струн среднего регистра случилось непредвиденное. Старая, вероятно, уже микротрещиноватая колковая пластина, не выдержав возросшего давления, издала резкий, сухой щелчок. Не громкий, но отчетливый. Я замерла. Люк вскочил с табурета.

– Что это?

– Колковая пластина, – сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. – Возможно, треснула. Если это так…

– Струна лопнет и может травмировать, – закончил он, подходя ближе. Его лицо было сосредоточенным. – Что делать?