Алекса Рейн – Архив прикосновений (страница 7)

– Он начинает говорить, – раздался его голос. Он стоял в арке, прислонившись к кирпичной кладке. На нем были те же темные джинсы и черная футболка, но выглядел он иначе. Не помятым, а каким-то… вымытым, прозрачным. Под глазами легла тень, словно он не спал всю ночь. Но улыбка, пусть и слабая, на губах присутствовала.

– Да, – коротко ответила я, откладывая ключ. – Медленно, но верно.

– Я слышал. Издалека. – Он сделал несколько шагов вперед, но остановился на почтительном расстоянии. – Вы играли что-то?

– Нет. Просто проверяла ход. – Я сняла резиновые клинья с группы струн. – Хотите услышать?

Вопрос вырвался сам собой, вопреки моему правилу не вовлекать клиентов в процесс. Но это был не просто клиент. Это был человек, который часами наблюдал за работой, нашел нужную деталь в заплесневелом подвале и чей внутренний мир, как я начинала подозревать, был столь же сложно настроен, как этот рояль.

Он кивнул, и в его гладах мелькнуло что-то похожее на детское любопытство. – Очень хочу.

Я села на отреставрированный, но еще не покрытый лаком табурет, провела пальцами по клавишам – они пока были неровными по ощущению, некоторые западали чуть глубже. Не обращая на это внимания, я взяла несколько аккордов – простых, чистых. Звук разлился по залу, теплый, немного приглушенный из-за еще не отрегулированной окончательно механики, но невероятно живой. Он заполнил пространство, столкнулся с кирпичными стенами и вернулся эхом.

Люк замер. Он не просто слушал. Он впитывал. Его взгляд был прикован к инструменту, но казалось, он слышал не только ушами. Он слегка прикрыл глаза, и я увидела, как напряглись мышцы его шеи, как сдвинулись брови. Он ловил не мелодию, а сам звук, его текстуру, его физическое присутствие в воздухе.

Я сыграла простую гамму, затем небольшую, меланхоличную фразу из адажио, которое часто использовала для проверки нижнего регистра. Басы отозвались густым, бархатным рокотом, в котором угадывалась мощь, сдержанная возрастом.

Когда последний звук растворился в тишине, он открыл глаза.

– Он… скрипит, – сказал Люк неожиданно. – Не инструмент. Звук. В середине, между нотами. Как будто… сустав, который давно не двигался.

Я смотрела на него, пораженная. Он уловил именно то, что я сама заметила, но не могла сформулировать – едва уловимое сопротивление материала, легкую «помятость» звука, характерную для старых, но живых инструментов. Это не был дефект. Это была память.

– Это его возраст, – сказала я. – И его история. Его нельзя убрать, не убив сам звук.

– Как шрам, – тихо произнес он. – Который не обезображивает, а придает характер.

– Да.

Он подошел ближе, наконец, и сел на ящик напротив. Его движения были медленными, осторожными, будто он боялся спугнуть хрупкое звуковое эхо, все еще витавшее в воздухе.

– Вы вчера сказали… что нужно позволять чувствам утекать. Иначе это тюрьма.

Я насторожилась, почувствовав поворот в разговоре. – Я говорила в общем.

– В общем, – повторил он. – А в частности? Вы сами так живете? Позволяете утекать?

Вопрос был прямым и неудобным. Я потянулась к тряпке, стала вытирать уже чистые клавиши.

– Я стараюсь не накапливать то, что может помешать работе. Эмоции, раздражение, привязанности. Они как пыль в механизме – мешают четкой работе.

– Холодная метафора, – заметил он. – Но эффективная. А если эта «пыль» – часть механизма? Если без нее шестеренки просто не будут цепляться друг за друга?

Я перестала вытирать клавиши и посмотрела на него.

– Вы пытаетесь философствовать о настройке рояля?

– Я пытаюсь понять, – он откинул прядь черных волос со лба, – как человек, который так тонко чувствует материал, так уважительно с ним говорит, может быть столь… безжалостен к собственной внутренней механике.

Глаза его были темными и серьезными. Ни капли насмешки. Он действительно хотел понять. И это было опаснее любой игры.

– Потому что моя внутренняя механика – это мое дело, господин Вейланд, – ответила я, и в голосе прозвучала сталь, которую я в него и вкладывала. – И она работает безупречно. Без лишнего скрипа. Теперь, если вы не против, мне нужно продолжить. У вас, я уверена, тоже есть работа.

Он смотрел на меня еще несколько секунд, и на его лице промелькнула тень чего-то – разочарования? Досады? Затем привычная маска легкой иронии вернулась на место.

– Конечно, конечно. Не буду мешать хирургу за операцией. – Он поднялся. – Анри сегодня приготовил что-то с трюфелями и уткой. Опять. Кажется, он решил, что это ваш фаворит. Буду рад вашей компании в час.

Он ушел, не дожидаясь ответа. Я выдохнула, ощутив странную дрожь в кончиках пальцев. Он задел что-то. То, что я сама тщательно законсервировала и убрала подальше. Я не позволю ему этого. Не позволю.

Обед, однако, был неизбежен. Ровно в час я вымыла руки, сняла халат и направилась на кухню. Запах был действительно божественным. Люк уже сидел за столом, листая что-то на планшете. Он кивнул мне, жестом приглашая занять место.

Анри, хмурый как всегда, расставил перед нами тарелки. Это была не утка, а изысканный террин из печеных овощей и фуа-гра, поданный с хрустящим хлебом и медово-горчичным соусом. Еда, как всегда, была шедевром.

Первые несколько минут мы ели молча. Затем Люк отложил планшет.

– Извините за утреннюю… пытку философией, – сказал он неожиданно. – Иногда я забываю границы. Это профессиональная деформация. Когда твоя работа – вытаскивать наружу то, что внутри, начинаешь думать, что имеешь право лезть куда угодно.

Извинение, пусть и обернутое в типичную для него форму, было неожиданным.

– Принято, – сказала я нейтрально. – Но границы лучше все-таки помнить.

– Постараюсь, – он улыбнулся, и на этот раз улыбка казалась менее напряженной. – Расскажите лучше о скрипе. О «шраме» звука. Это можно как-то… зафиксировать? Не на пленку, а материально?

Вопрос перевел разговор в безопасное, профессиональное русло. Я почувствовала облегчение.

– В прямом смысле – нет. Это комбинация тысяч микроскопических факторов: неравномерная плотность древесины, микротрещины в литье рамы, износ войлока… Это эмерджентное свойство системы. Оно существует только когда система работает, когда звучит.

– Как жизнь, – пробормотал он. – Существует только в процессе. А попытка остановить, зафиксировать – убивает.

– Примерно так.

Он покачал головой, размышляя.

– Значит, мой архив… он коллекционирует не сами ощущения, а только их пустые оболочки. Скорлупки.

– Зато они вечны, – парировала я. – Ваши гипсовые руки будут существовать и через сто лет. Звук этого рояля, его уникальный «скрип» – умрет вместе с ним, когда дерево окончательно рассыплется в прах.

– Вечность скорлупок, – повторил он с горьковатой усмешкой. – Звучит не очень вдохновляюще, не правда ли?

В этот момент в мастерской раздался резкий, настойчивый звонок. Не от двери – у двери не было звонка, – а от внутреннего домофона на кухне. Люк нахмурился, явно не ожидая гостей.

– Простите, – он встал и подошел к панели на стене. – Да?

Из динамика донесся мужской голос, вежливый, но твердый. – Господин Вейланд? Это детектив-инспектор Мэлоун из полиции Суррея. Мне нужно с вами поговорить. По поводу вчерашнего инцидента в галерее «Вернисаж».

Лицо Люка стало каменным. Все следы задумчивости или легкой иронии исчезли, сменившись ледяной, настороженной сдержанностью.

– Сейчас открою, – коротко бросил он в микрофон и выключил связь.

Он повернулся ко мне. – Вам, пожалуй, лучше вернуться к работе. Или… остаться здесь. Но, скорее всего, это займет время.

В его глазах читалось нежелание, чтобы я уходила. Не просьба, а скорее констатация факта, что присутствие другого человека могло быть ему сейчас на руку.

– Я допью кофе, – сказала я, делая вид, что меня ничто не беспокоит. – Если, конечно, я не помешаю.

Он только покачал головой и вышел встречать гостей.

Через минуту в кухню вошел он в сопровождении двух мужчин. Первый, детектив Мэлоун, был крепким, седеющим мужчиной лет пятидесяти в практичном пальто, с внимательным, усталым взглядом. Второй, помоложе, вероятно, сержант, держал блокнот в руках.

– Мисс… – начал Мэлоун, увидев меня.

– Эмма Росс. Я реставратор, работаю здесь над инструментом, – представилась я, сохраняя спокойный тон.

– Мисс Росс, – кивнул детектив и перевел взгляд на Люка. – Господин Вейланд, как я уже сказал, речь о вчерашнем вечере в галерее «Вернисаж», где проходит ваша персональная выставка. Примерно в 23:30 была сработана сигнализация. Прибывшая на место группа обнаружила не взлом, а… акт вандализма. Была повреждена одна из ваших работ.

Люк стоял неподвижно, но я увидела, как сжались его пальцы.

– Какая именно? – спросил он, и его голос был низким, ровным, без эмоций.

– Скульптура под названием «Отпечаток IV». Гиперреалистичное изображение женской спины.

Я вспомнила ту самую скульптуру, на которую он указал мне в первый день. Ту, где был прорисован каждый позвонок.

– Что с ней сделали? – спросил Люк.

Детектив обменялся взглядом с сержантом. – Ее… изрезали. Не просто поцарапали. Кто-то нанес множество глубоких порезов острым предметом, вероятно, скальпелем или макетным ножом. Фигура практически уничтожена. Также на месте был оставлен… предмет. – Он сделал знак сержанту, тот открыл пластиковый пакет с доказательствами. Внутри лежал небольшой, изящный металлический инструмент, покрытый засохшей глиной. Это был стилус для лепки, один из тех, что я видела в разбросанных на столах Люка.