Алекса Рейн – Архив прикосновений (страница 2)

Он развернулся и ушел, насвистывая что-то сложное и виртуозное – возможно, Паганини. Его свист эхом отдавался под высокими потолками.

Я выдохнула, сняла пальто, повесила его на спинку принесенного им же стула, и принялась распаковывать свой чемодан. Работа всегда была моим якорем, моей тихой гаванью. Дерево, металл, войлок – они подчинялись логике, законам физики. Их можно было изучить, починить, настроить. В отличие от людей. Особенно таких, как Люк Вейланд. Он был ходячим хаосом, завернутым в безупречный кашемир.

Я провела остаток дня, делая подробную фотофиксацию и первоначальную оценку состояния. Он несколько раз проходил через зал – то с папкой в руках, то с чашкой, то просто так. Иногда останавливался в арке и молча наблюдал. Его молчаливое присутствие было даже тяжелее, чем его болтовня. Его взгляд, который я чувствовала на своей спине, был интенсивным, сканирующим, будто он изучал не мою работу, а меня саму – как незнакомый механизм, который нужно разобрать и понять.

В пять часов я начала упаковывать инструменты. В главном зале он сидел за массивным дубовым столом, уткнувшись в планшет, рядом стояла чашка с остатками кофе. Казалось, он не двигался с места с тех пор, как ушел от меня.

– Я закончила на сегодня, – сказала я, останавливаясь на почтительном расстоянии от стола.

– Уже? – он поднял глаза, изобразив преувеличенное удивление. – А я только начал получать удовольствие от наблюдений. Что ж, до завтра, мисс Росс. Не забудьте выключить свет на выходе и запереть дверь. Воры нынче стали ужасно изобретательны, а я трепетно отношусь к своему… наследию.

Я просто кивнула и направилась к выходу. За спиной снова послышалось насвистывание.

Дорога обратно была чуть легче. Я заехала в свой привычный паб «У Якоря», расположенный в двух улицах от дома. Заведение было тесным, темным и уютным, с низкими потолками, липкими от времени деревянными столами и стойкой, отполированной тысячами локтей. Бармен, Джек, пожилой ирландец с лицом, похожим на высушенную кору, кивнул мне, уже протягивая полпинты моего обычного эля.

– Ну что, Эм? Как новый клиент? – его голос был хриплым, как будто протертым песком и виски.

– Один в один, – я сделала глоток, с наслаждением ощущая горьковатый вкус. – Богатый, самовлюбленный и уверен, что мир крутится вокруг его гениальности.

– Старая песня, – ухмыльнулся Джек, вытирая бокал. – Они приходят и уходят. А хороший эль – вечен. Держись, девочка. Не дай ему себя съесть.

– Он может попробовать, – парировала я. – Но подавится.

Джек рассмеялся, и его смех походил на далекий раскат грома. Я просидела в пабе еще час, слушая разговоры завсегдатаев, спорящих о футболе и политике. Это был мой мир – простой, предсказуемый, без претензий на гениальность. Люк Вейланд со своим цирком казался пришельцем с другой планеты.

Вернувшись домой, я села за ноутбук. Не для того, чтобы погуглить его – я уже знала достаточно. А чтобы проверить почту и каталоги поставщиков на предмет нужных материалов для рояля. Но пальцы сами вывели в поисковой строке: «Люк Вейланд тактильный реализм».

Статьи, интервью, репортажи с выставок. Он был везде. На фотографиях он смотрел в камеру с тем же насмешливым, слегка высокомерным выражением. Цитаты пестрели острыми, самоуничижительными шутками. «Я не создаю искусство, я ловлю и консервирую призраков ощущений». «Мои работы – это тактильные мемуары. Только без слов, одни отпечатки». Одна старая заметка в студенческой газете упоминала, что он учился в Королевской академии музыки по классу виолончели, но бросил после второго курса. Интересно.

Я закрыла ноутбук и подошла к окну. Дождь закончился, на мокрый асфальт легли отражения уличных фонарей. Я думала о его мастерской, о скульптурах, которые казались застывшими криками. О его взгляде, полном какого-то странного, жадного любопытства. И о том, что три недели в его обществе могут показаться вечностью.

«Всего три недели, – сказала я себе, гася свет. – Сделай работу и уходи. Никаких эмоций. Никаких глупостей».

Но даже тогда, в тишине своей квартиры, я чувствовала легкое, тревожное ожидание. Как будто, переступив порог его ангара, я не просто вошла в другое пространство, а подписалась на участие в странной, непредсказуемой пьесе. А он, без сомнения, был и режиссером, и главным действующим лицом.

Глава 2

На следующее утро я намеренно приехала на полчаса раньше, надеясь застать мастерскую пустой и спокойно подготовить рабочее место. Дверь, однако, была уже приоткрыта, и изнутри доносился незнакомый звук – не стук, не музыка, а равномерное, тихое шипение, похожее на работу парового котла или вытяжки.

Я вошла. Главный зал был пуст. Звук шел из-за приоткрытой двери в боковое помещение, которое я вчера не заметила – низкой, неприметной двери в кирпичной стене рядом с аркой. Любопытство, всегда было моим профессиональным союзником. Я тихо подошла и заглянула внутрь.

Это была небольшая комната, больше похожая на лабораторию или операционную. Стеллажи до потолка были заставлены банками с химикатами, мешками с гипсом, брусками воска, инструментами для литья. Воздух пах резко – кислотой, пылью и чем-то сладковатым, напоминающим миндаль. Люк Вейланд стоял у глубокой раковины из нержавеющей стали в резиновом фартуке и защитных очках, что-то тщательно размешивая в пластиковой миске мерным шпателем. На столе рядом лежал предмет, от которого у меня на секунду остановилось сердце.

Это была человеческая рука. Гипсовая. Но выполнена с такой потрясающей, пугающей реалистичностью, что мозг отказывался признать ее неживой. Женская рука, изящная, с тонкими, длинными пальцами и маленькой, идеально переданной родинкой на внешней стороне указательного пальца. Она лежала ладонью вверх, пальцы слегка согнуты, будто только что выпустили что-то хрупкое.

– О, ранняя пташка! – он не обернулся, но, должно быть, увидел мое отражение в блестящей поверхности вытяжки над раковиной. – Решила провести рекогносцировку? Не бойтесь, это не трофей маньяка. Хотя идея для инсталляции неплоха: «Галерея несостоявшихся жестов». Как вам?

– Что вы делаете? – спросила я, сделав шаг внутрь. Пол был застелен полиэтиленовой пленкой, хрустящей под ногами.

– Готовлю силикон для снятия слепка. Скучнейшая техническая работа. Но что поделать – великое искусство требует великой скуки. Не все могут просто ходить и сиять, как я. Некоторые должны пачкать руки. В прямом смысле.

Он наконец повернулся, снял очки. Его лицо, лишенное обычной насмешливой маски, выглядело сосредоточенным, усталым. На лбу выступила тонкая испарина. Он вытер руки о фартук и подошел к столу, к той самой гипсовой руке.

– Вы делаете слепки, – констатировала я.

– Коллекционирую, – поправил он мягко, почти нежно проводя пальцем в сантиметре над поверхностью гипса, не касаясь ее. – Руки. Лица. Иногда стопы, если форма интересная. Люди соглашаются за деньги или из любопытства. Полчаса неподвижности – и вуаля, ты становишься частью архива великого Вейланда. Романтично, не правда ли?

В его голосе снова зазвучала знакомая ирония, но в глазах я увидела нечто иное. Не коллекционерский восторг, а скорее болезненную, одержимую внимательность. Как будто он не просто смотрел на объект, а слушал его.

– Зачем? – вырвалось у меня. Вопрос прозвучал резче, чем я планировала.

Он отвел взгляд от руки и посмотрел на меня. Его темные глаза казались бездонными в тусклом свете лампы над столом.

– Память, дорогая моя. Память – ненадежный партнер. Она искажает, стирает, приукрашивает. Образы блекнут, голоса затихают. А форма… – он снова взглянул на гипсовый слепок, – …форма вечна. Ее можно взвесить на ладони. Ощутить ее вес, ее баланс, каждую неровность, каждый изгиб. Вот эта рука, например, принадлежала балерине. Видите это едва уловимое напряжение в мышцах ладони? Остаточную память о тысячах часов у станка, о бесчисленных па, о боли и грации? Я – вижу. Я – чувствую.

Он говорил это с такой абсолютной, не терпящей сомнений убежденностью, что по моей спине пробежали мурашки. В его словах не было пафоса. Была констатация факта, столь же неоспоримого, как закон гравитации.

– Это ваша… методика? Для скульптур?

– Методика? – он коротко рассмеялся, и звук был сухим, как треск ломающейся ветки. – Нет. Это моя страховка. От забывчивости. Или от слишком хорошей памяти. Как посмотреть. Ладно, – он махнул рукой, снова надевая маску легкомысленного хозяина. – Хватит о мрачных материях. Ваш рояль ждет, томясь в одиночестве. А я закончу здесь и, возможно, присоединюсь, чтобы понаблюдать за процессом разборки. Это должно быть медитативно. Или невыносимо скучно. Посмотрим.

Я вернулась к роялю, но покой был нарушен. Образ той комнаты, гипсовых рук, его лица, когда он говорил о «ощущении формы», преследовал меня. Это было слишком личное, слишком… интимное. Как будто я случайно заглянула в чулан, где хранятся не вещи, а призраки.

Я приступила к снятию клавиатуры. Это ювелирная работа, требующая полной концентрации. Каждая клавиша маркируется, механизм аккуратно разбирается на части, каждая деталь фотографируется и укладывается на промаркированный мат. Я погрузилась в знакомый, успокаивающий ритм: щелчок съемника, тихий скрежет старого дерева, запах пыли и металла. Мир снова сузился до понятных, логичных действий.