Алекса Рейн – Архив прикосновений (страница 1)
Алекса Рейн
Архив прикосновений
«Ты – камертон», – сказал он.
А я всю жизнь жил в расстроенном мире.
– Из дневников Люка Вейланда
Глава 1
Дождь, начавшийся еще ночью, к утру превратился в назойливую монотонную морось, затуманивающую окна моей маленькой квартиры в Брикстоне. Я стояла у плиты, наблюдая, как пузырьки медленно поднимаются в чайнике, и перечитывала распечатанный контракт от «Хронос Консервейшн». Жирным шрифтом была выделена пометка: «Клиент: Люк Вейланд. Особые условия: повышенная тактичность и терпение. Известен сложным характером».
Я скептически хмыкнула, отодвигая лист. «Сложный характер» в мире изящных искусств обычно означало «самовлюбленный тиран с деньгами и связями». За шесть лет работы реставратором я повидала достаточно коллекционеров, считавших, что их потрескавшийся спинет ценнее королевских регалий. Мой принцип был прост: делай свою работу безупречно, игнорируй капризы, получай деньги. Эмоции оставляй за порогом мастерской.
Моя мастерская, вернее, ее жалкое подобие, располагалась в гараже позади дома. Там пахло лаком, древесной пылью и уединением. Сегодня же предстояло работать на чужой территории. Я допила чай, собрала чемодан с инструментами – старыми, проверенными временем друзьями, – и натянула практичное темно-синее пальто. В зеркале прихожей отразилась женщина тридцати одного года со строгим, не склонным к улыбкам лицом, прямыми каштановыми волосами, собранными в низкий пучок, и внимательными серыми глазами, привыкшими выискивать дефекты. Ничего примечательного. Идеальная невидимка.
Дорога в Суррей заняла полтора часа. Мой потрепанный серебристый хэтчбек с царапиной на левом крыле, оставленной грузовиком год назад, нервно чихал, протискиваясь сквозь утренние пробки. Навигатор привел меня в район бывших доков, ныне превращенных в модные лофты и студии. Здание мастерской Вейланда представляло собой переоборудованный кирпичный ангар внушительных размеров. Оно выглядело нарочито брутально и дорого одновременно. На парковке, выложенной старинным булыжником, теснились «Ленд Роверы», пара «Порше» и одинокий, но гордый «Бентли». Мой скромный автомобиль, припарковавшись в дальнем углу, казался бедным родственником, приехавшим на не тот праздник.
Я вышла, поправила чемодан на плече и направилась к огромной двери из черненой стали. Дверь не имела ни звонка, ни домофона – только массивная чугунная ручка-скоба. Я постучала, звук получился глухим и безнадежным, словно поглощенным толщиной металла. Минуту ничего не происходило. Я уже собиралась звонить куратору проекта, когда раздался громкий щелчок, и дверь, скрипнув, отъехала в сторону на тяжелой роликовой системе.
В проеме, залитый светом изнутри, стоял он.
Люк Вейланд. Фотографии в журналах не лгали, но и не передавали главного – интенсивности его присутствия. Он был высок, под метр девяносто, с широкими плечами пловца и узкими бедрами. Лицо – работа скульптора, увлеченного резкими углами и контрастами: высокие скулы, решительный подбородок, прямой нос. Но доминировали глаза – темные, почти черные, с тяжелыми веками и пронзительным, оценивающим взглядом, который скользнул по мне с ног до головы за одну секунду, успев, как мне показалось, зафиксировать цену моего пальто, марку обуви и, возможно, степень моего легкого раздражения.
Он был одет с той небрежной, стоившей целое состояние простотой, которую я ненавидела: темные джинсы, идеально сидящие по длине и облегающие бедра, просторная черная водолазка из тончайшего кашемира, подчеркивавшая ширину плеч, и кожаные рабочие ботинки без единой царапины. Ни пятнышка глины, ни пылинки. От него пахло не мастерской, а дорогим древесным одеколоном с нотками бергамота и свежесваренным эспрессо.
– Эмма Росс, полагаю? – его голос был ниже, чем я ожидала, бархатистым, с легкой, едва уловимой хрипотцой и отчетливой насмешливой ноткой. – Я уже начал терять надежду. Думал, «Хронос» решил подшутить, прислав мне призрак реставратора. Или очень, очень тихого грабителя.
Я почувствовала, как в уголке рта непроизвольно дергается. Великолепное начало.
– Извините за опоздание, господин Вейланд. Пробки на М25 были адскими.
– О, М25! Великий уравнитель. На нем одинаково томятся и скромные реставраторы, и гении, вроде меня. Проходите, проходите, не стойте под дождем. Хотя, – он сделал шаг назад, жестом приглашая войти, – внутри, признаться, ненамного веселее.
Я переступила порог, и мир изменился. Пространство захватило дух. Высота потолков достигала, наверное, десяти метров. Стены из неоштукатуренного кирпича, пол – полированный бетон. Гигантские промышленные окна, занимавшие всю северную стену, заливали зал холодным, рассеянным светом, идеальным для работы. И повсюду стояли они. Скульптуры.
Это не были абстрактные формы или классические бюсты. Это были человеческие фигуры в натуральную величину, выполненные с шокирующим, почти пугающим гиперреализмом. Молодая женщина, закутанная в ткань, где каждая складка, каждая тень выглядели живыми, шелковистыми. Рука, сжимающаяся в кулак, с такой детализацией вен и сухожилий, что казалось, вот-вот хрустнут кости. Мужской торс, где каждый мускул был вылеплен не просто анатомически точно, а с пониманием их работы под кожей. Это было восхитительно. И отвратительно. Слишком идеально. Слишком демонстративно. Казалось, каждая работа кричала: «Смотри, как я могу!»
– Ну что? – его голос прозвучал прямо у моего уха. Он подошел бесшумно. – Производит впечатление? Критики пишут, что у зрителей иногда случается тактильная галлюцинация. Им кажется, что они чувствуют тепло этой кожи. – Он указал на ближайшую скульптуру – обнаженную спину девушки, где каждый позвонок был прорисован под натянутой кожей. – Забавный психологический феномен, не правда ли?
– Феномен, основанный на исключительном мастерстве, – ответила я, отводя взгляд от слишком откровенной детализации. Мои слова прозвучали сухо, профессионально. – Фортепиано, господин Вейланд?
Он усмехнулся, и в уголках его глаз собрались мелкие морщинки. Улыбка была ослепительной и совершенно неискренней.
– Прямо к делу! Обожаю прагматиков. Они как острый резец – безжалостны и эффективны. Следуйте за мной, мисс Росс. Ваш пациент дожидается с нетерпением, граничащим с отчаянием.
Он повел меня через главный зал, мимо рабочих столов, заваленных эскизами, кусками мрамора, банками с химикатами и странными, неопознанными инструментами. Воздух здесь был другим – гуще, насыщенный запахом сырой глины, влажного гипса, древесной стружки и старого металла. В глубине ангара была арка, ведущая в соседнее, чуть меньшее помещение.
Посередине этого зала, под призрачным белым покрывалом, стоял объект моей миссии.
– Леди и джентльмены, – провозгласил Люк с пафосом конферансье, – позвольте представить: «Каденс», рожденный в 1842 году от роду. Пережил промышленную революцию, две мировые войны, трех владельцев-дилетантов и, по неподтвержденным данным, нашествие жука-древоточца. Ныне его судьба, – он повернулся ко мне и сделал театральный жест, – в ваших, надо полагать, умелых руках. Постарайтесь не сделать ему еще больнее.
Он сорвал покрывало одним резким движением. Ткань, тяжелая от пыли, соскользнула на пол, подняв облако мельчайших частиц, которые закружились в столбе света. Я подошла, игнорируя его комментарий.
Рояль был типичным представителем своей эпохи и класса: массивный корпус из красного дерева, потускневший лак, позолоченные детали, покрытые патиной времени. Я надела тонкие хлопковые перчатки – привычный ритуал – и провела пальцами по крышке, ощущая текстуру. Затем открыла ее. Знакомый, сладковато-горький аромат ударил в нос – смесь старого дерева, пыли, окислившегося металла, войлока и чего-то еще, неуловимого, что можно назвать дыханием времени. Внутри царил ожидаемый хаос: паутина, толстый слой пыли на струнах и механизме, три лопнувшие струны, свисавшие, как разорванные нервы.
Я выпрямилась, сняла перчатки.
– Полная разборка, ультразвуковая чистка деталей, замена струн, перетяжка молоточков, регулировка всей механики, укрепление рамы, полировка. Срок в три недели – минимальный для качественной работы. Мне потребуется беспрепятственный доступ, стабильное освещение и, – я посмотрела ему прямо в глаза, – отсутствие комментариев в процессе работы.
Он поднял брови, и его улыбка стала шире, хищнее.
– О, не только прагматик, но и обладатель зубов! Восхитительно. Не волнуйтесь, я буду тише воды, ниже травы. Абсолютно прозрачен. Впрочем, – он сделал паузу, для драматического эффекта, – я могу быть и мухой на стене. Наблюдающей, впитывающей мухой-скульптором. Я, знаете ли, все впитываю. Как губка. Возможно, однажды я слеплю рояль из глины, который будет идеально, божественно фальшивить.
Я вздохнула, чувствуя, как нарастает знакомая усталость от общения с этим типом людей.
– Могу я приступить?
– Конечно, конечно! Я оставлю вас наедине с вашим… возлюбленным. Чай? Кофе? Воды с лимоном? У меня есть редкий улун, который пьют только тибетские монахи да я. И те лишь потому, что я им его подарил.
– Спасибо, я не нуждаюсь.
– Отказываетесь от улуна? – он приложил руку к сердцу с наигранной скорбью. – Это почти личное оскорбление. Ну что ж, ваша потеря. Работайте, колдунья. А я пойду… творить что-нибудь эпохальное. Или просто смотреть в потолок. Еще не решил.