Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 5)

— С Новым годом, — тихо сказала я, поднимая бокал в его сторону. — Незнакомец.

Затем подошла к зеркалу в прихожей. В его глубине стояла женщина в нарядном платье, с бокалом в руке и странной пустотой в глазах — как будто кто‑то забыл включить свет внутри. Я встретила её взгляд.

— С Новым годом, — шепнула я своему отражению, и наши бокалы встретились в лёгком, хрустальном звоне. — С Новым годом, красавица. Держись. Надеюсь,… в этом году всё будет по‑другому.

Надежда прозвучала не как уверенность, а как молитва, брошенная в холодную пустоту наступающего года — слабая, дрожащая, но всё же надежда.

Я не стала убирать со стола — оставила всё как есть: полупустые тарелки, недопитый бокал, остывающее мясо. Пусть стоит этот немой пир — памятник моей сегодняшней решимости что‑то праздновать, даже если праздник только снаружи.

Повернулась и пошла в ванную. Стёрла ваткой макияж, который так тщательно наносила. Жирные разводы туши и помады на белом диске ваты казались жалкими и лишними, как следы чужого маскарада.

— Зачем, спрашивается? — мысленно бросила я своему отражению в зеркале, теперь уже без грима.

Сняла платье — то самое, прекрасное и красивое, которое ждало своего часа три месяца. Шёлк безжизненно сполз с плеч и смятым облачком упал на стул, словно уставший от ожидания. Надела старую, мягкую пижаму, запахнувшуюся сном и домашней безопасностью — тёплую, знакомую, родную. Легла спать, утонув в прохладе подушки. Вот и всё. Вот и весь Новый год.

Я проснулась от шороха — неясного, царапающего, будто кто‑то нащупывал ногой край ковра, боясь сделать шаг в темноте. В комнате стояла кромешная, новогодняя ночная темнота — густая, плотная, почти осязаемая. Я замерла, вслушиваясь.

Звук повторился: топот, неуверенный, спотыкающийся, как у слепого. Потом — глухой удар о ножку стула, сдавленное «чёрт…». И странное, невнятное бормотание, будто человек разговаривает сам с собой сквозь сон или боль, пытаясь собрать мысли в кучу.

Сердце забилось тревожным барабаном, отстукивая ритм опасности. Я бесшумно сползла с кровати и, ступая на холодный пол босыми ногами, поплыла в сторону звука — как призрак, скользящий по собственной квартире. В кромешной тьме очертания мебели казались зловещими и чужими, будто подменили все вещи, пока я спала.

Войдя в комнату, я нащупала пальцами знакомый выключатель и щёлкнула им.

Яркий свет хлестко озарил сцену: посреди комнаты, прислонившись к стене для устойчивости, стоял он. И я — застывшая в дверном проёме. Мы замерли, глядя друг на друга, как два незнакомца, встретившихся в чужом сне. Он резко обернулся на звук, и его лицо исказила гримаса чистой, животной растерянности — как у зверя, пойманного в капкан. Я же просто смотрела, не в силах пошевелиться, чувствуя, как воздух между нами сгущается от напряжения.

В моём мозгу, отупевшем от сна и внезапности, роилась, жужжала, как оса, лишь одна мысль: «Неужели он уже окреп настолько, чтобы… стоять?».

4 глава.

«Главное — самому себе не лгите. Лгущий самому себе и собственную ложь свою слушающий до того доходит, что уж никакой правды ни в себе, ни кругом не различает, а стало быть, входит в неуважение и к себе, и к другим».

Фёдор Достоевский

Он окинул меня медленным, тяжёлым взглядом — с головы до ног, будто ощупывая силуэт, проверяя, оценивая. Потом его глаза, всё ещё мутные от слабости, но уже осознанные, поднялись и впились в моё лицо. В комнате повисла густая, звонкая тишина — такая плотная, что, казалось, её можно было потрогать руками.

И тогда он задал вопрос — простой, прямой, высказанный хриплым, но уже чётким голосом, в котором не было ни благодарности, ни страха, лишь холодное, настороженное требование:

— Ты кто?

Я ничего не ответила. Просто стояла и впитывала его в себя, как будто видела впервые. Адреналин страха сменился другим, более сложным чувством — смесью тревоги, любопытства и чего‑то ещё, чего я пока не могла назвать.

В голове чисто и ясно пронеслось: «Какой красавец». Теперь, когда он стоял, выпрямившись во весь свой почти двухметровый рост, это было невозможно не заметить. Чёрные, густые волосы, сбившиеся от сна, падали на лоб. И глаза — теперь, когда жар отпустил и сознание вернулось, они стали не просто голубыми, а яркими, ледяными, пронзительными, как осколки зимнего неба. Он смотрел на меня с немым вопросом, и этот взгляд был выразителен, как удар — резкий, точный, без лишних слов.

Я продолжала стоять и рассматривать его — не опуская глаз, не стесняясь. В его чертах читалась сила, даже сейчас, когда он едва держался на ногах.

Неожиданно его тело дрогнуло, колени подогнулись. Он неуверенно шагнул, пытаясь удержать равновесие, и пошатнулся, будто земля ушла из‑под ног.

Я бросилась вперёд — инстинкт опередил разум. Успела подхватить его под руку, приняв на себя часть его веса: он был всё так же невероятно тяжёл, как будто в его костях была заложена тяжесть веков. Не думая, а действуя, я развернула его и буквально усадила на край ближайшего стола — того самого, на котором стояли остатки праздничного ужина. Тарелки звякнули, бутылка шампанского покачнулась, но устояла. Он рухнул на столешницу, тяжело дыша, а я всё ещё держала его за локоть, чувствуя, как напряжена каждая мышца под моими пальцами — словно он готов был снова сорваться с места.

Он сел на стул и машинально потянулся рукой к бедру — к тому месту, где была повязка. Пальцы попытались нащупать край бинта, сорвать его, проверить рану.

Я тут же накрыла его руку своей:

— Подожди, не трогай, — сказала я твёрдо, без лишней мягкости, но и без резкости. — Пусть заживает.

Он взглянул на меня. Тот же самый острый, требующий ответа взгляд — как будто моего предыдущего молчания и не было.

— Я задал вопрос, — повторил он, и в его низком голосе теперь звучала не просто слабость, а усталая, но несгибаемая воля, будто он привык, чтобы ему подчинялись. — Ты кто?

Я внимательно посмотрела ему в лицо, пытаясь прочитать в нём хоть что‑то, кроме усталой настороженности. Его черты были резкими, но правильными — скулы, линия подбородка, изгиб губ. В них читалась привычка к опасности, к борьбе.

— Меня зовут Вера. Я медсестра. Вчера я нашла тебя возле подъезда, на лавочке. Ты лежал без сознания, с раной на бедре, — я сделала небольшую паузу, давая информации осесть в его сознании. — Ты что‑нибудь помнишь? Что с тобой случилось?

Он посмотрел на меня. Но это был уже другой взгляд — не сквозь меня, а куда‑то внутрь себя, в туманную путаницу памяти. Он задумался, нахмурив брови. Казалось, в его глазах мелькали обрывки теней, лица, звуки — ничего связного, лишь вспышки, ускользающие, как дым. Потом он резко отвернулся, уставясь в пустоту перед собой, и его взгляд упал на стол с остывшими остатками еды — салат с пятнами майонеза, кусок мяса, бледный картофель.

И когда он снова заговорил, голос его был тихим, но абсолютно ясным, отрезающим все дальнейшие расспросы:

— Есть хочу.

— А, да, конечно, — сказала я, спохватившись, и поспешно начала накладывать ему в тарелку: ложку оливье, кусок мяса, несколько варёных картофелин. Движения были быстрыми, почти нервными. — Правда, всё остыло, — поставила тарелку перед ним. — Если хочешь, я разогрею.

— Не хочу ждать, — отрезал он и тут же взял вилку. Принялся, есть с той же сосредоточенной, неспешной жадностью, с какой пил воду, — методично, будто каждое движение давалось с усилием, но он заставлял себя. Поел немного, поднял глаза:

— У тебя гости были?

Я посмотрела на него, на накрытый стол, на два бокала — один с недопитым шампанским, другой пустой.

— Ну, вообще‑то сегодня уже Новый год, — сказала я, чувствуя лёгкую нелепость ситуации. — Кстати, с Новым годом тебя.

Он перестал жевать, вилка замерла в воздухе. Взгляд стал острым, цепким.

— Сколько я у тебя пробыл?

— Ну, если я нашла тебя позавчера вечером, то… уже полтора суток. Да, — кивнула я, осознавая протяжённость этого времени. — Почти двое суток.

Он отодвинул, пустую тарелку, и его взгляд снова стал оценивающим — теперь уже с лёгкой искоркой чего‑то, что могло сойти за вызов. В глазах мелькнуло что‑то новое — не угроза, но и не благодарность. Что‑то более сложное.

— Ну что ж, раз уж начался Новый год, давай хоть выпьем тогда за него, — сказал он, и его глаза, эти ярко‑голубые, теперь смотрели прямо на меня, будто ожидая отказа, проверяя мою реакцию.

Я внимательно изучила его лицо: бледность ещё не сошла, тени под глазами говорили о слабости, но ясность во взгляде — о силе воли. Он не выглядел больным. Он выглядел опасным.

— Вообще‑то тебе нежелательно, — начала я, но он перебил, и на его губах дрогнула первая за всё время улыбка — кривая, уставшая, но настоящая, словно прорвавшаяся сквозь броню настороженности.

— Да ладно тебе, это же не водка. Это простой… компот. Шампанский компот, — поправился он, и в его голосе прозвучала ирония, лёгкая, но ощутимая, будто он сам забавлялся этой игрой. — Шампанское — тоже мне, алкоголь.

Немного подумав, я сделала глубокий вздох. Спорить с его упрямым, только что вернувшимся к жизни взглядом было бесполезно — он смотрел так, будто уже принял решение, и ничто не могло его поколебать. Взяла два бокала, сполоснула один из них от вчерашнего налёта и наполнила оба до половины, один подала ему.