Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 6)

Мы взяли бокалы. Он поднял свой, и стекло с лёгким, хрустальным звоном коснулось моего — звук получился коротким, но каким‑то значимым, будто скрепили негласный договор.

— С Новым годом, — сказал он, глядя на меня поверх хрустального края. Не «с праздником», а именно так — как будто это была какая‑то совместная, выстраданная веха, момент, который мы разделили вопреки всему.

Я сделала глоток. Игристый холодок прошёл по горлу, оставив на языке лёгкий сладковатый привкус. Я не отводила от него глаз, пытаясь прочесть в его взгляде хоть что‑то: благодарность, растерянность, признательность — но там была лишь спокойная, почти холодная уверенность.

— Может, ты всё‑таки скажешь, как тебя зовут? — спросила я, поставив бокал на стол с едва слышным стуком.

Он одним длинным глотком осушил бокал до дна и поставил его на стол с тихим, но твёрдым стуком — будто поставил точку в каком‑то негласном споре.

— А ты разве не видела? — спросил он, и в его голосе вновь появилась та же плоская, изучающая интонация, словно он проверял меня, оценивал реакцию. — У меня в куртке документы должны были лежать. Там написано.

Я выдержала его взгляд, чувствуя, как по спине пробегает холодок — не от угрозы, а от этой внезапной, почти наглой прямоты, от того, как легко он перекладывал на меня свои задачи.

— Вообще‑то я по чужим карманам не лазаю, — ответила я ровно, стараясь, чтобы голос не выдал внутреннего напряжения. — Я сняла с тебя куртку, потому что она была в крови. И бросила в ванну. Брюки — туда же. Они и сейчас там лежат.

— Но если я тебе разрешу, — продолжил он, и в его голосе появился оттенок холодной, почти деловой логики, — ты же можешь с моего разрешения залезть мне в карман? Сходи, пожалуйста, достань там мой паспорт. И ещё… — он на мгновение задумался, будто проверяя внутренний список, взвешивая каждое слово. — Там должен лежать телефон. Странно, что он всё это время молчит.

Я встала и пошла в ванну. Куртка лежала там — тяжёлая и скрюченная, всё ещё пропитанная засохшей кровью, будто напоминание о том, что произошло. «Нужно сегодня замочить», — мелькнула привычная бытовая мысль, странная в этой ситуации, нелепая, но успокаивающая своей обыденностью.

Я сунула руку во внутренний карман. Кожа была жёсткой и липкой, неприятно прилипала к пальцам. Пальцы нащупали жёсткую корочку паспорта. А ещё глубже, отдельно — плотную, толстую пачку, обтянутую резинкой. Деньги. Очень много денег — их вес и объём говорили сами за себя, будто кричали о мире, в котором он жил.

В другом, более узком внутреннем кармане нащупала ещё один предмет — не телефон, а увесистую «трубку», как мы тогда называли сотовые. Массивную, с длинной антенной, тяжёлую в ладони. Такие я видела лишь мельком — у самых богатых или у тех, чья работа требовала быть на связи всегда. У людей из другого мира, где правила были иными, а ставки — выше.

Достав всё, я вернулась в комнату. Шаг за шагом, будто неся не вещи, а часть его тайны.

Я положила всё на стол перед ним: паспорт, толстую пачку и ту самую «трубку». Они лежали между нами, как вещественные доказательства его чужой, непонятной жизни — молчаливые свидетели событий, о которых я пока не знала ничего.

Он посмотрел на предметы, потом на меня. В его глазах что‑то мелькнуло — не благодарность, а скорее расчёт, холодный и трезвый.

— Спасибо, — произнёс он коротко, но без теплоты. Затем взял паспорт и открыл его, будто хотел убедиться, что всё на месте.

Я стояла и смотрела, как он листает страницы, как его пальцы скользят по фотографии, по строчкам с данными. В этот момент я поняла: передо мной не просто раненый незнакомец. Передо мной был человек, который привык, чтобы ему подчинялись, который знал цену вещам и людям. И теперь я оказалась втянута в его историю — не по своей воле, но уже без возможности отступить.

5 глава.

«Зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь».

Антуан де Сент‑Экзюпери

Взяв паспорт, он протянул его мне через стол — молча. Жест был одновременно доверительным и формальным, словно он предъявлял удостоверение личности незнакомому сотруднику, будто проверял, достойна ли я этой информации.

Я взяла маленькую тёмно‑зелёную книжечку, открыла. С фотографии смотрел на меня более молодой, но, безусловно, тот же человек: те же резкие черты, тот же пронзительный, прямой взгляд — будто время не изменило сути, лишь добавило морщин и тени усталости. Я перевела взгляд на него, сидящего напротив, — сравнивая. Похож. Совершенно.

Потом прочла данные: Царёв Игорь Львович, 18 апреля 1952 года рождения. В уме автоматически произвела подсчёт: сорок. Ему сейчас сорок лет. Возраст зрелости, который никак не вязался с образом беспомощного тела на моём диване — слишком молод для такой тяжести в глазах, для этой стальной воли, проступающей сквозь слабость.

Я молча закрыла паспорт и положила его обратно на стол — рядом с деньгами и телефонами. Теперь у него было имя: Игорь Львович. И оно ничего не объясняло. Лишь добавляло вопросов.

— Имя и фамилия твои мне ни о чём не говорят, — повторила я, не отводя от него взгляда. Тихо, но чётко, твёрдо. — Мне непонятно другое: как ты очутился на той лавочке? И откуда такая рана?

Я сделала паузу, давая вопросам повиснуть в воздухе между нами, где ещё витал запах остывшего шампанского и пряных специй с ужина.

— Ты хоть что‑нибудь вспомнил?

Он молчал, уставясь в одну точку перед собой, будто в пустом пространстве пытался разглядеть ответ, собрать разрозненные осколки памяти. Я не стала настаивать, видя, как его лицо затягивают усталая, непроницаемая пелена, как плечи опускаются под тяжестью невидимого груза. Взглянула на часы: 5:45. Зимнее утро ещё даже не думало заниматься, за окном стояла густая, сизая тьма.

Я посмотрела на Игоря. Он сидел, опустив голову; веки тяжело опускались. Казалось, он засыпал прямо на стуле, вот‑вот рухнет лицом вперёд.

— Так, давай‑ка я тебя спать уложу, — тихо сказала я, вставая и подходя к нему.

Он пробурчал, не поднимая головы; голос снова стал глухим, как в первые минуты пробуждения:

— Что я, ребёнок, спать меня укладывать?

— Нет, не ребёнок, — ответила я уже из‑за его стула, осторожно подхватывая под локоть. — Но двигаться тебе ещё тяжело. Поэтому я помогу. И к тому же, — добавила я с лёгкой усталой иронией, — я тоже спать хочу. Слишком много событий для одного Нового года.

Он не стал сопротивляться. Когда я подставила плечо, он опёрся, и мы медленно, как в первый раз, двинулись к дивану — шаг за шагом, осторожно, будто шли по тонкому льду. Шаги его были неуверенными, но воля уже не сопротивлялась помощи, а тело, казалось, наконец, признавало слабость. Я уложила его, поправила подушку, натянула одеяло до подбородка, укрывая, как ребёнка.

Потом вернулась к столу. Быстро, почти механически убрала остатки праздника в холодильник — салаты, мясо, картошку, всё, что ещё час назад казалось символом жизни и надежды. Свет на кухне погас, и я, наконец, добралась до своей кровати.

Долгое время я ворочалась, чувствуя, как мысли носятся по кругу, как белки в колесе: Игорь Царёв, сорок лет, деньги, телефон, молчание, рваная рана на бедре. За окном посветлело, обозначив силуэты соседних домов, серые и угловатые в предрассветной дымке. Только когда за стеной уже раздалось равномерное, глубокое дыхание моего гостя, я провалилась в глубокий сон — без сновидений, без тревоги, просто в пустоту.

Я открыла глаза, когда солнце уже вовсю било в окна, заливая комнату слепящим янтарным светом, играя бликами на стенах. Рядом, растянувшись во всю длину, спал мой кот Борис. Я погладила его по боковине, и он в ответ выгнул спину, сладко потянувшись, мурлыча едва слышно.

Я встала, накинула халат и вышла в зал. Игорь спал всё так же мирно, неподвижно, дыхание ровное, лицо расслабленное. Взгляд на часы заставил меня удивиться: 13:00. Мы проспали половину дня.

Нужно было сделать перевязку.

Я собрала всё необходимое и осторожно села на край дивана. Отодвинула одеяло, обрезала старый бинт и начала снимать повязку. От увиденного у меня перехватило дыхание. Рана почти затянулась. Не полностью, конечно, но воспаление сошло, отёк спал, осталась лишь тонкая багровая полоска и сухие края — как след от старого шрама. Я непроизвольно потрогала кожу вокруг — она была прохладной, нормальной, без жара, без признаков инфекции.

И в этот момент его рука опустилась сверху на мою — не грубо, но весомо, уверенно, будто заявляя право. Я вздрогнула и подняла глаза.

Он уже смотрел на меня. Глаза были ясными, полностью проснувшимися, внимательными, изучающими. И пока я застывала в недоумении, его пальцы начали сжимать мою кисть, тянуть к себе, к своей груди — медленно, настойчиво.

Я инстинктивно рванула руку назад.

— Ты что? Не надо… — вырвалось у меня; голос прозвучал выше, чем я хотела, выдавая растерянность.

Он не дал договорить, лишь слабо тронул уголком губ — не улыбка, а скорее тень улыбки, кривая и усталая, но в ней было что‑то обезоруживающее.

— Да ладно, чё ты? — произнёс он тихо, и в этом «чё ты» было больше, чем просто слова.

Я сопротивлялась скорее для приличия. Каждый осмысленный довод — «нельзя», «он ранен», «мы незнакомцы», «это неправильно» — разбивался о простую, животную волну, что накатила изнутри, заполняя всё пространство между нами. Меня тянуло к нему с силой, против которой у моих принципов не было шансов. И я сдалась. Не капитулировала, а растворилась, позволив этому течению унести себя, отпустить контроль, довериться моменту.