Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 7)
Он перекатил меня через себя — движение было удивительно ловким и сильным для человека, ещё не оправившегося от раны, будто в нём пробудилась скрытая энергия. Его пальцы нашли пояс моего халата, развязали его одним точным движением. Прохладный воздух комнаты коснулся кожи, и тут же его взгляд — быстрый, оценивающий, пожирающий — скользнул по мне с головы до ног. На его губах снова появилась та же кривая, усталая улыбка.
— А ты… красивая. И аппетитная, — произнёс он хрипловато, и в этих простых словах была такая плотная, не скрываемая концентрация желания, что у меня перехватило дыхание, а сердце забилось где‑то в горле.
Дальше было нечто, на что у меня не было карты или даже языка. Мы занимались любовью медленно и долго, но время при этом сжалось в горячую, плотную точку — будто весь мир сузился до ощущений кожи, дыхания, пульса, бившегося в такт нашим движениям. Он не торопился, изучая моё тело как неизведанную территорию, каждый изгиб, каждую впадинку, каждый шрам и родинку — будто составлял подробную карту.
Его прикосновения, его поцелуи, его язык — всё это было не просто лаской. Это было внимательное, почти методичное исследование, доводящее каждую клетку до трепета, до предела, а потом переступающее этот предел. Никогда — ни с мужем в нашей рутинной близости, ни с тем давним, неловким школьным ухажёром — я не чувствовала ничего подобного. Не просто удовлетворения, а разрушительного, всепоглощающего откровения. Мой собственный организм оказался для меня самой «неизвестной землёй», а он стал её неутомимым и гениальным первооткрывателем.
И когда, наконец, волна накрыла меня с такой силой, что мир на мгновение погас, оставив только белый шум в ушах и судороги во всём теле, я поняла простую и пугающую вещь. В этот момент, на этом развороченном диване, с этим опасным незнакомцем, я впервые в жизни стала настоящей женщиной. Не по паспорту, не по семейному статусу, а по плоти, по нервам, по этой дикой, освобождающей ярости чувств. И этот разрыв между «до» и «после» был так огромен, что возврата назад, похоже, уже не существовало.
Мы лежали на диване, сплетённые; его рука тяжело и тепло лежала на моём плече, как якорь, удерживающий меня в реальности. Он поцеловал меня в макушку, и его губы задержались там, на секунду — короткий, почти отеческий жест.
— Ты же понимаешь, — его голос прозвучал прямо над моим ухом, низко и неоспоримо, — что теперь ты моя женщина? И если у тебя кто‑то есть, у него нет шансов.
Я приподнялась на локте, чтобы видеть его лицо. Его глаза смотрели на меня без тени улыбки — только плоская, стальная решимость, холодная и непреклонная.
— У меня никого нет, — честно сказала я. — Но теперь есть ты.
Его взгляд стал чуть пристальнее, будто он искал в моих глазах намёк на ложь.
— Но ведь когда‑то же был?
— Был. Муж.
— И где он сейчас?
— Ушёл. К моей когда‑то лучшей подруге.
Игорь медленно приподнял бровь. В его взгляде мелькнуло нечто среднее между презрением и холодным удовлетворением, будто он услышал подтверждение какой‑то давно известной истины.
— Ну и дурак же он. Хотя… хорошо, что ушёл. Теперь ты моя.
Я улыбнулась — не той улыбкой, что была до этого, а какой‑то новой, обретённой только что, — и сама потянулась, чтобы поцеловать его в губы. Поцелуй был коротким, но плотным, как печать, как договор, скреплённый без слов.
Затем я стала перелезать через него, чтобы встать, и в этот момент ладонь скользнула по чему‑то тёплому и влажному. Я замерла, посмотрела на руку. На коже алела яркая, свежая полоса крови. Сердце ёкнуло. Я резко перевела взгляд на его бедро.
Повязка съехала. И из‑под неё, разрывая едва затянувшиеся границы раны, сочилась алая, живая кровь. Её было много — капли скатывались по коже, оставляя тонкие дорожки.
Игорь проследил за моим взглядом, посмотрел на мою окровавленную ладонь, а затем скользнул глазами вниз, к бедру. Его лицо на миг исказила гримаса — не боли, а скорее досадного раздражения, будто он опрокинул стакан с водой, а не разорвал едва затянувшуюся рану.
— Вот чёрт, — выдохнул он с плоской, почти бытовой интонацией. — Надо же. Прости за диван, я куплю новый.
— Да чёрт с ним, с диваном, — отрезала я, уже раскладывая на ближайшем стуле марлю, бинты и пузырьки. Весь мой мир сузился до этой сочащейся трещины на его коже, до необходимости остановить кровь, защитить его, спасти.
Я промыла рану охлаждённым розовым раствором марганцовки, смывая, свежую, липкую кровь. Она снова зияла — обнажённая и уязвимая, как открытая рана души. Затем, сжав губы, обильно смазала края зелёнкой — ярко, ядовито, чтобы под этим зелёным светом ни одна инфекция не посмела пробиться. И туго, почти жёстко перевязала свежим бинтом, делая витки с таким нажимом, будто могла силой воли сжать края плоти, заставить их срастись.
Закончив процедуру и убедившись, что кровотечение остановлено, я собрала окровавленные салфетки и пошла в ванную. Его вещи всё ещё лежали там — как мрачное напоминание о той первой ночи, о крови на лавочке, о неизвестности.
Куртку, тяжёлую и жёсткую от засохшей крови, я замочила в большом тазу с холодной водой — тёмно‑бордовые облака сразу же потянулись к поверхности, расплываясь, как воспоминания. Брюки отправила в машинку с ручным отжимом, поставив таймер на пять минут. Однообразный, грохочущий звук заполнил квартиру — странный саундтрек к нашему утру, механический ритм, контрастирующий с хаосом чувств.
Пока машинка выбивала из ткани улики, я приняла быстрый, почти ледяной душ, смывая с себя запах лекарств, крови и близости — пытаясь отделить одно от другого, понять, где заканчивается страсть и начинается реальность. Завернувшись в халат, я вернулась, вынула брюки, прополоскала их в чистой воде ванны и с силой прокрутила через резиновые валики отжима, развесила их сушиться на верёвке в коридоре.
Куртку я прополоскала дважды, пока вода не перестала окрашиваться в ржавый цвет, и тоже закинула в машинку. Её, кожаную, нужно было прокрутить осторожнее — я решила сделать два коротких цикла. Пока механизм гудел, я стояла у окна, глядя на серый двор, и думала: что теперь? Что будет дальше с нами — с ним, со мной, с этой новой, только что рождённой связью?
6 глава.
Пока Вера была в ванной, Игорь лежал на спине, уставившись в потолок. Сухая трещина в штукатурке казалась ему картой неизвестной территории — линии расходились, переплетались, будто обозначали границы чужих владений. Судьба — непредсказуемая штука. Если бы ему месяц, нет, неделю назад сказали, что он будет вот так лежать, раненный, в квартире незнакомой девушки‑медсестры, он бы рассмеялся в лицо прогнозисту. И, возможно, сделал бы что‑нибудь неприятное за такую дурную шутку — просто чтобы напомнить, кто здесь устанавливает правила.
Но он ни о чём не жалел. Скорее, ему дико повезло. Не подбери она его тогда у подъезда — он бы истёк кровью на той ледяной скамейке, и никто бы не узнал, где его искать. Мысль о смерти была плоской и безэмоциональной, как отчёт о списанном активе: факт, не требующий эмоций, просто строка в балансе жизни.
Он позволил себе на миг вернуться к тому вечеру. Бар. Гулкий шум, тусклый свет, запах сигаретного дыма и дешёвого алкоголя. Рядом — Марина. В сущности, она и стала катализатором всего этого бардака. Проблему с Мариной нужно решить. Этот пункт встал в мысленном списке дел под номером один. Но следом — другой, более тревожный вопрос: почему его никто не ищет? Тишина была неестественной. Ни звонков, ни вестей, ни даже намёка на беспокойство. Это настораживало сильнее раны.
Игорь поднялся с дивана, ощутив тупую, тянущую боль в бедре — предупреждающий сигнал, напоминание о слабости. Подошёл к столу, взял свою «трубку». Пластик был прохладным и чужим, будто принадлежал кому‑то другому. Он нажал кнопку включения. Ни одного светодиода. Села.
Его размышления прервал нарастающий, грохочущий звук из‑за стены — стиральная машинка. Он замер, прислушиваясь. Как это странно — быть в чужой, тихой квартире и слышать этот бытовой, утробный гул, такой обыденный и в то же время чуждый его привычному миру. Как в детстве. Внезапная, острая память: мать, воскресенье, запах мыльной пены и её шутливое:
С Верой ему было хорошо. Неожиданно, глупо хорошо. Уютно. По‑домашнему. В мозгу, мимо всех барьеров, проскочила дикая, немыслимая мысль: а ведь можно было бы на ней жениться. Он тут же отшвырнул её, как горячий уголь. Сначала — проблема. Сначала — разобраться с тем, что произошло, с кем нужно поговорить, кого предупредить, кого наказать. А потом.… Потом будет видно.
Чтобы не думать, он нащупал пульт, включил телевизор. На экране заплясали знакомые с детства краски — «Вечера на хуторе близ Диканьки». Он лёг, уставившись в экран, и на миг позволил себе просто быть человеком на диване, который смотрит добрый фильм. Никем другим. Ни тем, кого ищут. Ни тем, кто должен решать проблемы. Просто человеком.