Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 4)
Я резала, перемешивала, заправляла майонезом, а в голове крутилась одна и та же плёнка прошлого, беззвучная и беспощадная, прокручивалась снова и снова — кадры, которые не стереть: смех подруги, прощальный взгляд мужа, тишина приёмной комиссии, где мне сказали «нет». Время растеклось, слилось с ритмом ножа и тягучим ходом воспоминаний, стало вязким, как тесто, которое не хочет подниматься. Я очнулась только тогда, когда последний салат был уже готов, расфасован по мискам и накрыт плёнкой. Кухня замерла в тишине, наполненной лишь запахом праздника — отварного картофеля, лука, майонеза, — который мне теперь не был нужен. Этот аромат, обычно такой радостный, сейчас казался насмешкой, чужим, неуместным.
Я отложила нож, вытерла руки и огляделась. Всё было готово: салаты, мясо в маринаде, даже селёдка почищена. Но вместо предвкушения — пустота. Новый год подкрадывался, как незваный гость, которого не ждёшь, но который всё равно придёт.
3 глава.
Пока я убирала со стола крошки и протирала лужицу пролитого майонеза, до меня донёсся приглушённый звук — неясное, протяжное мычание. Сначала я списала его на телевизор: из зала до сих пор доносился разноголосый гул концерта, весёлый, назойливый, будто кто‑то настойчиво напоминал мне, что где‑то там, за стенами, люди смеются и ждут чуда.
Но звук повторился — глухой, немодулированный, рождённый не динамиком, а живой глоткой, хриплый, как первый вздох после долгого молчания.
Воспоминание ударило, как ток: гость! Я бросила тряпку и выскочила из кухни. Он лежал всё там же, но его пальцы медленно, будто против воли, сжимались в кулаки и разжимались — словно пытались нащупать опору в пустоте. А веки — те самые веки, что были неподвижны почти сутки, — теперь вздрагивали, приоткрывая узкую щель тусклого, невидящего белка.
Я застыла в двух шагах, затаив дыхание. Сердце колотилось где‑то в висках, отдаваясь в ушах глухим стуком. Он приходил в себя. В голове промелькнула короткая, ясная вспышка: укол. «Кардиамин» работает. Ему становится легче, тело понемногу возвращает себе контроль, отвоёвывает себя у тьмы.
Тем временем мужчина медленно, с видимым усилием повернул голову. Его взгляд, мутный и несфокусированный, скользнул по потолку, по стенам, по шкафу, будто ощупывая неизвестное пространство, проверяя его на прочность. Потом остановился на мне — не мигая, пристально, почти бездушно, как смотрит человек, ещё не до конца вернувшийся из тьмы, где нет ни форм, ни звуков, ни памяти.
Его губы шевельнулись. Сперва беззвучно, затем родился вырвавшийся из самого нутра шёпот, хриплый и надломленный:
— Где… я? Что… со мной?
Я сделала поспешный шаг вперёд, но тут же сдержала себя, опустившись на корточки у дивана, чтобы быть с ним на одном уровне — ближе, доступнее, понятнее.
— Спокойно, — сказала я, и собственный голос прозвучал тише и ровнее, чем я ожидала, будто кто‑то другой говорил за меня. — Лежите спокойно, не шевелитесь. Всё в порядке.
Он не отводил пристального, мутного взгляда. Я продолжила, выговаривая слова чётко и медленно, как объясняют что‑то ребёнку или глухому, терпеливо, бережно:
— Я нашла вас вчера на улице. Возле моего подъезда. Вам было плохо, вы были ранены. Я принесла вас к себе. Сейчас уже лучше, я вижу. Но вам нужно лежать. Отдыхать. Двигаться нельзя.
Он не отводил взгляда. Его пересохшие губы медленно разлепились, и из груди вырвался сиплый, царапающий звук, будто каждое слово давалось ценой неимоверного усилия:
— Пить.… Дайте… воды.
Я кивнула и бросилась на кухню. Руки слегка дрожали, когда я наливала из чайника в стакан — тёплую, некипячёную, самую обычную воду. Вернувшись, осторожно подсунула ладонь под его затылок, приподняла. Он сделал несколько жадных, шумных глотков — вода стекала по подбородку, и он сгрёб её языком, как зверь, который слишком долго был лишён влаги.
Поставив стакан, я внимательнее присмотрелась к нему. Глаза, ещё минуту назад затянутые мутной пеленой, теперь смотрели осознаннее. Взгляд стал фокусироваться, обретал глубину, возвращался к жизни. Я положила ладонь ему на лоб — кожа была прохладной и влажной, как после долгой лихорадки. Жар спал. Резко. Значит, кризис миновал, но такая быстрая перемена — серьёзный удар по сосудам. Слабость будет ломить каждую кость ещё долго, будто тело вдруг стало чужим, непослушным.
Он медленно закрыл глаза, будто под тяжестью этого простого действия, а через мгновение снова открыл — уже не в панике, а в глубокой, животной усталости. Взгляд затуманился, веки сомкнулись, и дыхание почти сразу стало глубже и ровнее. Он снова провалился в сон. Но теперь это был уже не беспамятный обморок, а истощённое забытье выздоравливающего. Тихое отступление от края пропасти.
Я поправила одеяло, натянув его до самого подбородка, и тихо вышла на кухню. Взгляд сам наткнулся на часы: стрелки показывали девять. Гул за окнами стих, наступила та странная, замирающая пауза, когда город затаил дыхание перед полуночью, замер, как перед прыжком. До Нового года оставалось три часа.
Я достала из холодильника замаринованное мясо — оно отдало холодом и пряным запахом перца и чеснока, острым, бодрым, почти праздничным. Уложила его в форму и поставила в уже разогретую духовку. Тихого шипения и аромата хватит на все оставшиеся до полуночи часы — он будет наполнять квартиру, обволакивать, напоминать, что жизнь продолжается, даже если ты не готов её праздновать.
Потом развернулась и пошла, накрывать стол. Выдвинула из угла старый, но начищенный до блеска стол — он помнил ещё те времена, когда за ним сидели гости, когда смех звучал громче, а будущее казалось ближе. Застелила его свежей скатертью — единственной, с едва заметным новогодним узором по краю, где снежинки и ёлочки словно пытались напомнить мне о чём‑то светлом. Стала расставлять миски с салатами, тарелки, столовые приборы. Звон посуды в тихой квартире казался непривычно громким, как будто я готовила не для себя, а для призраков прошлых лет — тех, кто когда‑то сидел здесь, смеялся, ел, жил.
Да, я даже не понимала, зачем накрываю такой стол. Наверное, это была глупая привычка, рефлекс от тех лет, когда я была замужем. Тогда к нам часто набивалось полно гостей — шумных, голодных, требовавших еды и внимания. Я тогда и рада была этому шуму, этой иллюзии полноты жизни, верила, что она настоящая.
А сейчас я была одна. В квартире стояла звенящая тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящего в комнате. Тихим, мерным, как маятник, отсчитывающим секунды нового времени. И этот накрытый стол был памятником чужой, прошлой жизни, напоминанием о том, что когда‑то я умела радоваться.
Я накрасилась — тушь, помада, румяна — старательно выводя на своём лице маску праздника, рисуя улыбку, которой не было внутри. Надела новое платье, купленное ещё три месяца назад в порыве надежды, что жизнь может измениться. Шёлк холодно скользнул по коже, будто напоминая, что я всё ещё здесь, всё ещё дышу. Я была готова. Но к чему?
Достала из духовки мясо — оно дымилось, пропитанное ароматом специй и собственного сока, — и поставила в центр стола, среди ярких пятен салатов: оранжевой моркови, изумрудного горошка, янтарного лука. И села — на краю стула, напротив телевизора, где уже вовсю бушевал «Голубой огонёк». Знакомые мелодии, знакомые улыбки ведущих, хлопушки, смех из зала — всё было как всегда. Но сегодня это «как всегда» казалось плоской, шумной декорацией, за которой зияла полная, оглушительная тишина моей квартиры — без гостей, без смеха, без жизни.
И я сидела посреди этого контраста — разодетая, с накрытым столом, в полном одиночестве, — и ждала, когда стрелки сойдутся на двенадцати и формально начнётся что‑то новое. От запахов, густо висевших в комнате — пряного мяса, майонеза, маринованного лука — у меня, наконец, разыгрался настоящий, животный аппетит. Желудок отозвался громким, требовательным урчанием, будто напоминал: «Ты всё ещё жива». Я глянула на часы: половина одиннадцатого. До боя курантов — целая вечность, растянувшаяся, как резина.
Я встала, взяла тарелку и стала накладывать себе всего понемногу — щедро, без всякой жалости к себе, будто хотела наверстать упущенное за весь этот год. И села за стол. Повернулась, бросив взгляд в сторону дивана. Мой гость спал мирно, глубоко, лишь изредка посапывая носом в такт собственному дыханию — тихо, ровно, как ребёнок.
И тогда, под мерный гул телевизора и под этот тихий звук чужого сна, я принялась за ужин. Первый кусок был самым трудным — застрял в горле, напоминая о том, что я делаю это не по традиции, а по необходимости. Потом пошло легче. Я ела в одиночестве, в центре накрытого пира, и это было не торжество, а просто утоление голода. Просто — жизнь. Простая, неприкрашенная, но всё же жизнь.
Когда на экране Кремль озарился огнями, я встала. Под бой курантов, размеренный, торжественный, будто отмеряющий не время, а саму историю, я открыла бутылку шампанского. Пробка вылетела с тихим вздохом, а не праздничным хлопком — будто и сама не верила в этот праздник. Налила пенящуюся струю в бокал, повернулась к неподвижной фигуре на диване.