Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 3)

Мария Ивановна долго смотрела на меня. Молча. Так, будто видела не моё лицо, а ту самую вымышленную деревню и всю неправду, что за ней стояла, — насквозь, до самого дна.

— Верочка, — наконец сказала она, и голос её смягчился на полтона, словно усталость отступила перед заботой. — Ты же и сама всё знаешь. Если нет признаков заражения… Можно «Преднизолон» внутримышечно. Снимет воспаление, отёк, облегчит дыхание. Но если там уже началось что‑то — станет только хуже. Или «Кардиамин», не больше миллилитра. Поднимет давление, поддержит сердце. Но главное — чтобы она осмотрела рану. Если просто краснота и опухоль — это одно. А если почернение, зеленоватые выделения… тогда только чудо.

Она взглянула на часы и резко встала, засуетилась, будто время вдруг схватило её за рукав.

— Ладно, Вера, мне пора бежать, на поезд опоздаю. С наступающим тебя!

Она подошла и обняла меня крепко, по‑матерински, нагнувшись с её высоты. В её объятиях пахло лекарствами, духами «Красная Москва» — сладковато‑терпкими, чуть пыльными, — и бесконечной усталостью, как будто сама жизнь навалилась на её плечи.

— Счастья тебе в новом году, — прошептала она мне в волосы. — Ты его заслуживаешь. Пока.

Лёгкий поцелуй в щёку — и её уже не было, только звук удаляющихся быстрых шагов в коридоре, затихающий, как пульс.

Я осталась одна во внезапно оглушительной тишине кабинета. Записала названия препаратов дрожащей рукой — буквы прыгали, будто не хотели ложиться на бумагу. Потом стала механически убирать: сложила бинты, протёрла стол, проверила шкафы. Четыре выходных дня. Целая вечность, в которой предстояло жить, дышать, думать.

Мысленно попрощавшись с этим белым, стерильным миром, я выключила свет и вышла, щёлкнув замком. Предстояло вернуться в другой мир — где на моём диване лежала чужая тайна, и где я теперь была не просто Верой, а соучастницей, хранительницей чужой жизни, чужой боли.

По дороге я свернула в большую, безликую аптеку — там, где меня не узнают. Купила «Кардиамин» в тонких стеклянных ампулах, шприцы на пять «кубиков», марганцовку в тёмном пузырьке, бинты, зелёнку и ещё один рулон пластыря — на всякий случай, будто этот «всякий случай» уже стал моей постоянной реальностью, моим новым расписанием.

Фармацевт — женщина с лицом, как затёртая монета, с вытертыми чертами и потухшим взглядом, — безучастно пробила покупки. Мне чудилось, что она читает в моих глазах всю историю: и кровь на асфальте, и тяжёлое дыхание на диване, и страх, который я прятала глубоко внутри. Я сунула пакет в самую глубину сумки, будто не лекарства, а улики, и вышла на улицу, где ветер тут же принялся выстукивать по щекам немой вопрос: «И что ты наделала?»

По дороге домой дата наступила на горло, как тиски: тридцать первое декабря. День, который у всех должен пахнуть мандаринами и надеждой, искриться бенгальскими огнями, звенеть бокалами. Я свернула в магазин — не за готовыми салатами в пластиковых гробиках, а за сырьём для самого обряда. Картофель, морковь, банка зелёного горошка, яйца. И селёдка — обязательно целая, в вакуумной упаковке, чтобы самой чистить её, снимать серебристую кожу, чувствовать под пальцами холодную, упругую плоть. Это был не праздник, а работа. Действие, которое заполнит пустоту этого дня, даст рукам занятие, а мыслям — направление.

Рассчитываясь у кассы, я мысленно махнула рукой уходящему году. «Прощай, Коза. Натешилась?» Следующий — год Обезьяны. Ловкой, шустрой, способной и на пакость, и на неожиданную милость. Может, хоть она окажется благосклоннее к одиноким и заблудившимся?

Я вышла, нагруженная пакетами с простой, честной едой. Первая снежинка упала и растаяла на моей перчатке — как знак, как намёк. До Нового года ещё полдня.

Подойдя к двери, я замерла, прильнув ухом к холодному дереву. Изнутри — гробовая тишина. Ни скрипа, ни стона, ни шагов. Только собственное сердце, отдающееся в висках тяжёлыми ударами, будто отсчитывало последние секунды.

Вставила ключ, стараясь, чтобы щелчок замка прозвучал как можно тише, и вскользь заглянула в комнату. Он лежал так же — неподвижно, неестественно прямо, как фигура на гробовом покрывале. Меня вдруг с ледяной ясностью пронзила мысль: «Кошмар.… Сколько часов он не двигался? У него же всё должно затечь, свести судорогой…»

Это была уже не забота, а первобытный страх перед неподвижным, почти окаменевшим телом в центре моего маленького мира — страх, который сковывал горло, заставлял пальцы дрожать.

Я разделась, скинув пальто в коридоре, будто вместе с ним оставляя холод внешнего мира, его тревоги, его вопросы. В ванне тщательно вымыла руки, и вода, стекая, казалась слишком шумной в этой гнетущей тишине, будто нарушала какой‑то священный покой.

Подошла к дивану и осторожно сняла повязку. Края раны всё ещё рдели багровым венком, но воспаление, казалось, сбилось, утратив свою ядовитую яркость. Отёк спал, превратившись в тяжёлую, но уже не угрожающую припухлость. Однако кожа под моими пальцами всё так же пылала сухим жаром, будто внутри горел маленький костёр. Я взяла градусник — привычный стеклянный цилиндр обречённости — и снова вложила его в его безвольную руку.

Через пять минут ртутный столбик застыл на отметке 37,6∘C. Снижение. Всего на два градуса, но это было движением. Победа, одержанная его телом в тихой войне, о которой я знала лишь по косвенным признакам — по дыханию, по пульсу, по едва заметным изменениям цвета кожи.

«Ну что ж», — прошептала я в тишину комнаты, уже открывая коробку со шприцами, — «поддержу тебя. А там… посмотрим».

Я поставила укол — игла вошла в мышцу с лёгким, податливым сопротивлением, почти беззвучно. После обработала место укола ваткой со спиртом; резкий запах на мгновение перебил тяжёлый воздух комнаты, принёс ощущение чистоты, порядка. Саму рану промыла не водкой, а едва розовым раствором марганцовки — он стекал по коже холодными, стерильными ручейками, смывая вчерашние следы отчаяния. Зелёнка, салфетка, бинт. Ритуал был завершён.

Я собрала использованные материалы и перенеслась на кухню. За окном застыл бледный зимний день, будто замер в ожидании. До Нового года оставалось ещё долгих семь часов — не время для спешки, но идеальный срок для неторопливой, почти медитативной готовки. Встретить его с пустым столом мне не хотелось. В этом был последний оплот нормальности, традиция, за которую я цеплялась, как за якорь в бушующем море.

Достала из холодильника всё необходимое: холодные, твёрдые клубни картофеля, морковь, будто выточенную из ржавого янтаря, плотную луковицу в сухой шелухе. Заложила их в кастрюли, и вскоре на кухне зашипел и забормотал знакомый водяной звук — звук приготовления, который сам по себе уже был обещанием праздника, напоминанием, что жизнь продолжается. Достала мясо, густо натёрла специями, убрала обратно в холод. Трёх часов маринаду хватит с лихвой. Пусть пропитывается.

Устроив эту кухонную алхимию, я вытерла руки о фартук, прошла в зал и включила телевизор. Голубой экран вспыхнул размытым пятном, зазвучали торопливые, радостные голоса из предновогоднего эфира — бодрые, назойливые, будто кто‑то втиснул праздник мне прямо в уши. Я не садилась, а скорее опустилась на краешек кресла, позволив усталости и мерному гулу из динамиков накрыть себя с головой, как тяжёлым пледом. На несколько минут можно было просто существовать, не думая ни о крови, ни о температуре, ни о тихом, неподвижном теле на моём диване — просто дышать, слушать, быть.

Сидя перед телевизором, я ощутила, как сознание начинает плыть. Голоса из эфира слились в ровный, бессмысленный гул, похожий на шум далёкого моря, а веки налились свинцовой тяжестью, будто кто‑то подвесил к ресницам крошечные гири. Я погружалась в дрёму, как в тёплую, вязкую воду, где нет ни страха, ни боли, ни ответственности — только покой.

Меня выдернул оттуда резкий, шипящий звук — словно змея ударила в предупреждение, зашипела, готовая ужалить. Я вздрогнула, сердце колотилось где‑то в горле, перехватывая дыхание. «Газ! Продукты на плите!» Мысль пронзила мозг ледяной иглой паники, заставила кровь отхлынуть от лица.

Я сорвалась с кресла и бросилась на кухню, внутренне уже видя бурлящую воду, выплеснувшуюся через край и залившую конфорки, шипящую на раскалённом металле, оставляющую следы на столе. Но всё оказалось в порядке — вода булькала вровень с краями, но ещё не сбежала, лишь слегка подрагивала, как живое существо. Значит, выключилась я всего на считанные секунды. Слава богу. Я сбавила газ до минимума, приоткрыла крышку, выпуская клубы горячего пара, и решила больше не отлучаться. Взяла с полки потрёпанный томик — корешок потрескался, страницы затёрлись на сгибах, — села за кухонный стол и погрузилась в строки, стараясь уткнуться в них взглядом, как в убежище, спрятаться за словами от реальности.

Минут через пятнадцать овощи были готовы. Я откинула их на дуршлаг, и они зашипели, отдавая жар облаками пара, оседающего на стенах и стекле окна. Взяла нож и начала резать — ровные, размеренные кубики картофеля, моркови, солёного огурца. Лезвие ритмично стучало по доске, и этот звук, такой простой и привычный, успокаивал. Механические движения освобождали голову, и в образовавшуюся пустоту хлынули мысли. Они возвращались, как назойливые птицы, к одному и тому же: к мужу, который нашёл другую — не просто ушёл, а будто вычеркнул меня из жизни, оставив после себя пустоту; к учебникам, которые я так и не открыла в этот роковой год, их страницы пожелтели, покрылись пылью, как память о несбывшемся; к несданным экзаменам, что повисли в жизни тяжёлым, неоплаченным долгом, давили на плечи, напоминая о несостоявшихся мечтах.