Алекса Арт – Зимняя невеста (страница 2)
В голове, как спасательный круг, всплыла фраза: «Не буду думать об этом сегодня. Подумаю об этом завтра», — как говорила Скарлетт О’Хара. Моя собственная Тара сгорела давно, в пепел, в дым, но диван.… О диване я и, правда, подумаю завтра.
Убедившись, что грудь незнакомца всё ещё ритмично поднимается — медленно, ровно, будто у спящего ребёнка, — я накинула пальто и выбежала в ночь. Круглосуточная аптека светилась призрачным, синим огнём, манила, как маяк. Я сгребла с полки бинты, перекись, зелёнку, ихтиолку и пластырь, бросила деньги на прилавок и помчалась обратно, чувствуя, как ледяной ветер бьёт в горящие щёки, обжигает кожу, отрезвляет.
Дома, тщательно вымыв руки — до скрипа, до красноты, — я уже приготовилась вскрывать упаковку, но остановилась. Инструменты.… А руки? Нужен спирт. В аптечке его не оказалось. С отчаянной надеждой я распахнула холодильник — и там, в дверце, среди баночек с остатками еды, застыла, словно приговор, полная бутылка водки «Столичная». Её оставил он, мой бывший. Забыл в день своего ухода. Я не пила, и она просто стояла здесь полгода — немой памятник прошлой жизни, осколок того, что рухнуло.
Обработав руки ледяной, обжигающей жидкостью — запах спирта ударил в нос, заставил поморщиться, — я вернулась к дивану. Импровизированная повязка пропиталась насквозь: пелёнка под ней была тяжёлой и тёмной, будто впитала в себя всю тяжесть этой ночи. Аккуратно убрав её, я подсунула чистую пелёнку и, задержав дыхание, вылила на рану перекись. Она зашипела, запенилась белой пеной, смывая сгустки, обнажая края раны. Затем, смочив водкой ватный тампон, я обтёрла кожу вокруг — бледную, холодную, будто неживую. Зелёнка легла вокруг раны ярким, нелепым ореолом, как предупреждение. Последним аккордом — стерильная салфетка, тугая повязка, полоски пластыря, крепко, надёжно.
Всё это время он не шевелился. Только лёгкий, ровный свист выходящего воздуха выдавал жизнь — тихий, едва уловимый звук, который я ловила всем существом. Я постоянно прикладывала пальцы к его шее, ловила пульсацию — слабую, но упрямую, как биение сердца самой земли.
Закончив, я накрыла его своим пледом — толстым, шерстяным, единственной по‑настоящему тёплой вещью в доме, пахнущим домом и покоем. И только тогда позволила себе выдохнуть. Тело вдруг стало ватным от усталости и отступающего адреналина, ноги подкашивались, руки дрожали. Я приняла быстрый, почти кипящий душ, смывая с себя запахи крови, лекарств и страха — будто очищалась от всего, что случилось за эту бесконечную ночь.
Перед тем как лечь, я ещё раз подошла к дивану. При свете ночника его лицо казалось спокойным, почти безмятежным, как у ребёнка, который уснул после долгого дня. Тени смягчили резкие черты, убрали следы боли. «Кто ты?» — прошептала я, но вопрос повис в воздухе, остался без ответа.
Не найдя ответа, я повалилась на свою кровать. Сознание отключилось в ту же секунду, как только голова коснулась подушки, погрузив меня в бездонный, беспробудный мрак — глубокий, как забытье, спасительный, как забвение.
2 глава.
Проснулась я в странной, зыбкой эйфории — будто вынырнула из глубокого сна в тёплый, солнечный день. Сквозь сон услышала тиканье будильника — мерное, успокаивающее, — и, прежде чем открыть глаза, уже знала: пятница. Впереди праздники, которые принадлежат только мне. Чувство лёгкости было таким плотным, почти осязаемым, что целую секунду я просто лежала, утопая в нём, позволяя себе раствориться в этой хрупкой радости.
А потом память — как удар обухом: вчерашний вечер, чужой человек, кровь, тёмное пятно на диване. Всё навалилось разом, придавило к постели.
Я сорвалась с кровати и бросилась в зал. Он лежал в той же позе — на спине, руки вдоль тела, будто солдат по команде «смирно». Я подошла ближе, затаив дыхание. Грудь приподнялась и опала медленно, с каким‑то тяжким, булькающим звуком — будто внутри что‑то мешало воздуху свободно течь.
«Дышит», — прошелестело в голове, и это было единственное облегчение, крошечный островок спокойствия в бушующем море тревоги.
— Эй, — тихо позвала я, касаясь его плеча. Пальцы почувствовали жар, пробивающийся сквозь ткань рубашки. — Очнись…
Он не отозвался. Но кожа под моими пальцами была сухой и обжигающе горячей, как раскалённая плита. Жар пробивался сквозь простыню, будто тело горело изнутри.
Сердце ушло в пятки. Я вытащила из аптечки единственный градусник — старый, стеклянный, опасный, с ртутным столбиком, который когда‑то чуть не разбился у меня в руках. Пришлось сесть на край дивана, придерживать его беспомощную, тяжёлую руку, чувствуя, как под пальцами бьётся учащённый, слабый пульс — неровный, спотыкающийся. Пять минут тянулись, как пять часов. Наконец, я вытащила градусник: 37,8∘C. Температура.
Первая мысль — сепсис, заражение крови. Холодный ужас сковал виски, сдавил горло. Но, сняв повязку дрожащими руками, я увидела: рана, хоть и воспалённая, с краями, набрякшими багровой каймой, была чистой. Ни гноя, ни почерневших тканей. Значит, просто реакция: шок, потеря крови. Тело воюет само с собой, собирает последние силы, чтобы выстоять.
Я выдохнула — медленно, судорожно, будто выпустила из лёгких весь скопившийся страх. Повторила вчерашний ритуал: водка (её резкий запах ударил в нос), зелёнка (ярко‑ядовитый изумруд на фоне белёсой кожи), стерильная салфетка, бинт. Перекись не использовала — не стала лишний раз раздражать и без того измученную плоть, берегла её, как могла.
Поставила чайник и пошла в ванную. Его вещи — та самая кожаная куртка и чёрные брюки — лежали в пустой ванне, тёмные, мокрые, мрачное напоминание о ночи, которую хотелось забыть. Я не решилась их трогать, обошлась умывальником, наспех провела кистью с тушью по ресницам — короткий, почти ритуальный жест, чтобы вернуть хоть видимость контроля над собой, над ситуацией.
За завтраком во мне боролись два голоса. Один, осторожный и материнский, нашёптывал: «Позвони, скажись больной. Нельзя его оставлять. Он может умереть в одиночестве — тихо, незаметно, пока ты будешь перевязывать чужих людей». Другой, жёсткий и привычный — голос долга и страха: «Обманывать Марию Ивановну? После всего, что она для тебя сделала? Ты с ума сошла? Она дала тебе шанс, вытащила из ямы — а ты предашь её доверие?»
Вселенная, казалось, прислушалась к спору. В коридоре взорвался телефонный звонок — такой резкий и неожиданный, что я вздрогнула, обронив ложку. Пробегая мимо зала, мельком глянула на диван: неподвижно. Ни намёка на сознание, только слабое, прерывистое дыхание.
— Алло?
— Верочка, доброе утро, родная! — В трубке бурлило привычное тепло, голос Марии Ивановны обволакивал, как шерстяной платок в мороз. — Слушай, сегодня лёгкий день, всего пять человек на перевязки. А потом я сматываюсь к сестре на все праздники. Но мне нужно заскочить на вокзал, билеты забрать, поэтому я чуть задержусь с утра.
— Доброе утро, Мария Ивановна, — голос мой прозвучал странно звонко, будто натянутая струна. — Конечно, я уже выхожу.
Повесив трубку, я прислонилась к стене и закрыла глаза. Облегчение было сладким и горьким одновременно — как лекарство, которое лечит, но оставляет во рту привкус горечи. Два часа. Не больше. Я смогу это выдержать.
В больнице всё шло по предсказанному сценарию: пять пациентов, пять наборов бинтов, ваты и неловких улыбок. Рутина была успокаивающей, почти гипнотической — монотонное движение рук, привычные слова утешения, запах антисептика, который уже не резал нос, а казался родным. Я не заметила, как пролетело время, как стрелки часов перешагнули нужный рубеж.
Когда последний пациент ушёл, я села заполнять журналы. Вопрос висел в воздухе, тяжёлый и неудобный, давил на плечи, как камень. Как спросить, ничего не рассказав?
— Мария Ивановна, — начала я, не отрываясь от бумаг, стараясь, чтобы голос не дрогнул, — мне нужен ваш совет.
— Говори, Верочка. В чём дело? — Она поправляла очки, готовясь к рабочему обсуждению, но взгляд уже стал внимательным, цепким.
Я сделала глубокий вдох, запуская механизм лжи — как заводную игрушку, которая вот‑вот сломается.
— Вчера звонила подруга.… Из деревни. У неё в гостях брат с другом. Ну, они поссорились, и друг… нечаянно порезал брата в бедро.
Мария Ивановна медленно подняла на меня взгляд из‑под стёкол очков. Взгляд был острым, скальпельным, будто она уже видела не моё лицо, а всю картину целиком — ложь, страх, отчаяние.
— Хороший друг, ничего не скажешь, — её голос прозвучал сухо, без привычной теплоты.
— Ну да… — Я потупилась, чувствуя, как краснею, как жар приливает к щекам. — Она говорит, рана вроде чистая. Перевязку сделала. Но у него температура, 37,8∘C. И она не знает, что делать.
— Ей нужно было сразу вызывать скорую и милицию, а не играть в медсестру, — отрезала Мария Ивановна, и в её голосе прозвучала сталь. Мне стало не по себе, будто меня поймали на месте преступления.
Я уже не могла отступить.
— Они в такой глуши.… Всё замело, дорог нет. Скорая не доедет. Посоветуйте, пожалуйста, что делать, — слова вырывались сами, торопливо, отчаянно.