Алекс Войтенко – Фантастика 2025-167 (страница 325)
— Ты ему доверяешь, братец?
- Сердюк?
— Этому потустороннему существу, которое овладело Симеоном. Я свидетельствовал немало страшных зрелищ, но даже мне жижи задрожали, когда оно глазами блеснуло.
— Если бы на наши условия согласился настоящий Симеон, у меня было бы гораздо меньше доверия к его обещаниям, — рассудил Северин.
Когда новый старый патриарх исчез, а сироманцы собрались в путь, Чернововк рассказал историю волшебного изумруда, забравшего у Темуджина.
– Мог бы оставить его при себе и быть бессмертным, – присвистел Игнат.
– Нет. Ты забыл о волшебстве проклятого свитка.
– Настоящий философский камень, – Ярема почесал бороду. – Его стоимость неоценима! Некоторые императоры отдали бы за него заморские государства, братику.
– Не задумывался о цене, – покачал головой Северин. — Когда я услышал, что он может овладевать другими тварями... Мысль о Симеоне родилась мгновенно. Теперь все в выигрыше: мы имеем влиятельного друга во главе вражеской фракции, у него мечтательное человеческое тело.
– А Симеон? — решился спросить Максим. — Тот, что был...
В общих беседах он хранил молчание, хотя остальные шайки относились к нему дружелюбно — даже брат Эней.
— Настоящий Симеон, наверное, беззвучно взывает от отчаяния, плененный в собственном теле, — ответил Чернововк. — Все видит, все слышит, но повлиять ни на что не способен. Наверное, завидует теперь Кривденко, просто врезавшего дуба.
— Когда он заиграл разорвал эту веревку, мне вспомнился Варган, — признался Ярема.
– Эцерон, – немедленно отозвался Савка и замотал головой вокруг, выглядывая Филиппу: – Эцерон?
— Жаль, что он не увидит завершения нашей мести, — Игнат достал из кармана унаследованного варгана и заиграл с закрытыми глазами.
От звуков странной музыки Максим тосковал по Филиппу. Спокойный, мудрый, рассудительный... Именно благодаря нраву Филиппа ему захотелось присоединиться к волчьим рыцарям, и именно Филипп, словно прочитав эти мысли, пригласил в ряды Ордена. Узнав от Катри о его самопожертвовании, Вдовиченко не удивился — именно так поступил брат Варган, которого он знал. Зато почувствовал в сердце пустоту, будто потерял близкого друга, с которым мог поделиться чем-нибудь сокровенным, чего никогда не открыл бы кому-то другому.
Филипп понял бы его угрызения... И дал бы дельный совет.
В нескольких милях до хутора Северин, который все больше нервничал, снова пустил лошадь галопом.
Хутор встретил тишиной. Максим немедленно почувствовал, что-то изменилось. Землю растоптали десятки сапог, в глубоких следах до сих пор сохранялся слабый запах — похожий он услышал в приморских краях, когда стоял в ночном подлеске с пистолетом в руке — и запах почти не слышался из-за удушающего мертвенного запаха, растекавшегося от раздувшейся гнилой конской туши. Круки выклевали глаза, кровь превратила землю под трупом в грязь, кожу покрывала живое одеяло из жирных лоснящихся мух — просматривали только белые стрекозы. На переднем копыте темной дужкой застыла кровь.
Северин спрыгнул на ходу.
- Шаркань!
Потревоженные мухи зажужжали, поднялись роем, но через мгновение снова посидели на места.
Почему-то мертвый конь, сгнивший под открытым небом возле дома, поразил Максима больше кровавой бани вокруг кареты патриарха. Там смерть только расцветала; здесь она властвовала.
Савка закрыл голову одной рукой, задергал облизнувшееся павлинье перо другой. Игнат с Яремой спешились, а Максим остался в седле рядом с Савкой, которого били дрожь.
Дверь хижины стояла приоткрыта. На побеленных стенах вокруг окон сверкали дыры от пуль - будто кто-то разбрасывал черное зерно.
- Катр! Где ты?
Северин бросился внутрь, Игнат двинулся следом. Ярема пошел вокруг хаты, внимательно изучая землю.
– Оля! Оля!
Никогда в голосе Чернововка не звучало такого мучительного отчаяния.
... Одинокий домик посреди вьюги. В печке полыхает огонь, они с братом ужинают, Святослав шутит, когда вдруг возвращается к двери, меняется на лице, говорит ему раздеваться. Максим не понимает, брат кричит, Максим испуганно выполняет приказ, в дом влетает вооруженный мужчина, гремит выстрел, и отчаянный крик — окно!
Из дома вышел мрачный Игнат.
– В погребе пусто, – процедил. - Вещи на полу, все разбросано.
— Прошло двое-трое суток, — ответил Яровой. - Все тела убрали. Нашел только потухшие факелы.
Северин вылетел из двери, повалился на колени, ударил руками по земле и взвыл. В этом витье бурлило горе утраты, отчаяние, ярость, - община чувств, которые невозможно удержать. На глазах характерник состарился еще на несколько лет.
— Братик... Братик...
Ярема стал рядом, но не осмеливался коснуться Северина.
— Схлещи пельку, Щезник! - рявкнул Эней. – Мы найдем их!
Чернововк повернулся к нему, уставился сгоревшими глазами. Его борлак быстро дергался вверх-вниз.
- Здесь побывали борзые, - пришипел он сквозь зубы. — Пока мы играли в отместку... Здесь побывали борзые! Забрали мою жену, забрали мою дочь!
– Мне жаль твоего коня, брат, – сказал Игнат. – Но его смерть не значит, что Катя и Оля погибли.
– Здесь побывали борзые, – повторил Северин. – Пришли, когда я был далеко. Я знал! Я чувствовал: что-то не так... Почему сразу не помчался сюда?
— Хватит скулить! – закричал Бойко. – Мы их разыщем. Вставай!
Чернововк его не слышал. Он ухватился пальцами за волосы и смотрел на труп лошади.
– Зачем я согласился разделиться? Следовало держаться вместе. Где они? Где?
Максим не сразу заметил, как Савка уехал в сторону села.
– Эй! Ты куда это собрался, Павлин?
- Ляля, - Савка ткнул пальцем в дорогу. – Там.
И потрюхал дальше, считая, что объяснил довольно.
– Эй! Павлин что-то ощутил!
Все трое подняли головы — разъяренный Игнат, встревоженный Ярема, заплаканный Северин — и бросились к скакунам.
Бозная, что вело Савку, запах, чутья или другие силы, которыми он владел, хоть никогда не позволял узнать, но сероманцы следовали за ним без всякого вопроса. Павлин помогал редко, но метко.
Северин приложился к фляжке с водой, пока не выплеснул все до капли. Вытер лицо, возобновил дыхание. Когда ватага въехала в деревню, то снова казалась четверкой закаленных всадников, один из которых имел характерные скобы. Люди при их появлении сбрасывали шапки, словно увидели гетманскую свиту.
Возле большого подворья конек Савки остановился.
- Здесь, - сообщил брат Павлин.
Чернововк вошел во двор без приглашения. Крикнул во всю глотку:
– Оля! Катр! Вы здесь?
На призыв из дома вышла женщина — невысокая, обаятельная, преждевременно состаренная горем.
- Северин? – Ее лицо побледнело, глаза расширились. - Я приютила...
Из хаты выпорхнула девочка и стремглав бросилась к Северину. Тот подхватил, обнял, закружил ее, прижал к себе крепко-крепко. Женщина тем временем схватилась за живот, словно ее скрутило, оперлась на двор. Из окошка на двор выглядывали двое старших с виду детей.
Соблазненные криками соседи и путники жались к плетню, падки к любым необычным событиям. Максим наблюдал, как Северин гладил дочь по волосам, покрывал поцелуями ее головку, наконец улыбнулся сквозь слезы и сказал ласково:
– Теперь все будет хорошо. Слышишь?
Поднял острый взгляд на хозяйку. Спросил:
— Где жена, Дарка?
— Северин... — Ее голос вздрогнул.
Характерник поставил дочь на землю. Прошептал что-то на ушко, указав на Максима. Девочка робко помчалась к нему, сжимая в руках любимую мотанку. Вдовиченко осторожно подхватил малышку на руки, а она спрятала лицо у него на груди, не проронив ни слова.