Алекс Твиркель – Сибирский маг (страница 2)
— Так снег уже выпал, — тупо сказал Иван.
— До первого снега, — повторил дед, многозначительно подняв палец. — А снег этот — не с неба упал, а из нас вышел. Первый снег — это когда ты сам готов. Понял, дубовая голова?
Иван не понял ровным счётом ничего.
Мать расплакалась. Она плакала тихо, как умеют только сибирские бабы — не размазывая слёз по щекам, не всхлипывая, а просто смахивая мокрое жёсткой ладонью. Отец молчал долго, только ходил по избе из угла в угол, пока половицы не заскрипели.
— Не пущу, — сказал наконец. — Отродясь в нашем роду колдунов не было.
— А я? — сказал дед спокойно, без обиды.
Отец остановился, глянул на своего отца — в первый раз за много лет по-детски, растерянно.
— Ты, тятя, не в счёт. Ты просто… чудаковатый.
— Так точно, чудаковатый, — кивнул Ермолай. — Потому и дожил до седых волос, что чудаковатость-то от магии идёт. И сын твой — такой же. Только его дар в сто раз сильнее моего был. Так что выбирай, Петро: либо он здесь со своим даром зачахнет, как дерево в горшке, либо пойдёт учиться. Третьего не дано.
Иван слушал этот разговор, сидя на лавке и прижимая к груди железный жетон. Металл оказался тёплым — будто только что с горна. И когда Иван его касался, в висках тихонько звенело. Знакомая уже боль, но теперь — почти приятная.
В тот же день он ушёл за деревню, на старую мельницу.
Мельница стояла на отшибе, у самого берега Оби. Её не чинили лет десять, крыша провалилась, колёса обледенели. Но Иван любил это место — здесь никто не ходил, и можно было спокойно думать.
Думать было о чём.
Он вспоминал все странности последних месяцев. Как вода в материнской кадушке засветилась голубым — просто потому, что Иван очень захотел пить. Как в жару, когда всё сохло, над его головой сгущалось маленькое облачко и кропило дождичком. Как прошлой зимой волк вышел на опушку, глянул Ивану в глаза — и ушёл, низко опустив голову, будто перед хозяином.
И главное — как он чувствовал. Чувствовал, что живое всё: и трава, и дерево, и камень под ногами. Чувствовал, когда соседская корова тосковала по телёнку, когда осина за домом болела гнилью. Он старался не обращать на это внимания, не смотреть туда, где жизнь пульсирует ярче всего. Но сейчас, зажав в кулаке железный жетон, Иван понял: больше не получится.
— Покажи, — прошептал он, обращаясь непонятно к кому. — Покажи, что я могу.
Он вытянул руку перед собой, ладонью к реке.
Ничего. Холодный ветер, скрип старого колеса, хруст снега под ногами.
— Покажи! — уже громче, почти в голос.
И вдруг — Обь ответила.
Далеко, на середине реки, вода вздыбилась. Не волна — столб. Прозрачный, ломкий, будто стеклянный. Он поднялся на три сажени, застыл на мгновение — и рухнул обратно с глухим всплеском. Лёд вокруг этого места треснул звёздочкой, из полыньи повалил пар.
Иван отшатнулся, упал в снег. Ладони горели огнём. Он посмотрел на них — и увидел синие узоры, вьющиеся по коже, как морозные завитки на окне.
— Господи, — выдохнул он. — Господи…
Из тайги донёсся смех. Не человеческий — сухой, шелестящий, как шум падающих листьев. Или как треск раскалывающегося бревна.
Когда Иван вернулся домой, отец уже собрал котомку.
— Ступай, — сказал Пётр Алексеевич, не глядя на сына. Голос у него был глухой, как из бочки. — Тятя прав. Ты — не наш. Ты… шибко чудной.
Мать положила в котомку краюху хлеба, берестяной туесок с мёдом, шерстяные носки, материн оберег — мешочек с высушенными травами и волчьим зубом. И ещё, тихонько, нож отцовский — хороший, тульский, с костяной рукояткой.
— Возьми, — шёпотом сказала. — Может, сгодится. Не по-христиански, но… вы там сами знаете.
На прощанье дед Ермолай вышел на крыльцо — босой, в одной рубахе, поверх которой накинул старый тулуп. Он обнял внука, поцеловал в макушку и сунул в карман что-то маленькое, твёрдое.
— Это не отмыкай, пока в академию не войдёшь, — сказал строго. — И не теряй. А теперь — ступай. Тебя уже ждут.
Иван оглянулся в последний раз. Заречье лежало перед ним белое, тихое, дым из труб тянулся к небу длинными косами. Родное, до боли. И чужое уже — до дрожи.
Он шагнул на заснеженную дорогу и пошёл на юг, туда, где за горизонтом вставала стена Саянских гор.
Дорога заняла три дня.
Иван шёл пешком до большого тракта, там договорился с обозником, вёзшим соль из Енисейска. Обозник — кривой на левый глаз мужик по прозвищу Шаманка (за привычку бормотать что-то под нос) — согласился подбросить парня до предгорий за пять копеек и горсть сухарей.
— В академию, что ль? — спросил он, когда отъехали подальше от деревень. — Туда и везу. Третий год подряд. Каждую осень — мальки да девки, как лососи на нерест. И все с жетонами.
— А вы откуда знаете? — удивился Иван.
— А ты погляди, — обозник хмыкнул и подмигнул здоровым глазом. Стеклянный, левый, при этом как-то странно блеснул — и Иван увидел в нём не отражение, а чужую картину: высокие каменные ворота, кедры, свечи, плывущие по воздуху.
— Вы… вы тоже маг? — выдохнул Иван.
— Я-то? — Обозник сплюнул в снег. — Бывший. А теперь — погорелец. Не удержал дар, выжег середку. Но глаза — видеть могут. И тебя, парень, вижу. Сильный ты. Ой сильный. Только запомни: в академии не все друзья, а враги не всегда с ножом. Бывает, враг тебя чаем угощает и спать укладывает.
Иван хотел спросить, что это значит, но обозник замолчал и всю остальную дорогу только хрипел и плевал в снег, погоняя лошадей.
На второй день пути началась тайга.
Настоящая, сибирская: не та редкая осина, что вокруг Заречья, а чёрная, густая, с вековыми кедрами и лиственницами в три обхвата. Снег здесь лежал глубже, тропы исчезли. Лошади шли тяжело, обозник то и дело слезал и вёл их под уздцы, бормоча заклинание от мороза — короткое, шипящее, от которого Ивану становилось тепло даже в драном тулупе.
Ночу́я у костра, Иван достал подарок деда — маленький камешек в оплётке из сыромятной кожи. Он грел ладонь, хотя вокруг трещал мороз. Внутри камня переливался огонь — не красный, а синий, такой же, как узоры на его руках у мельницы.
— Хранитель рода, — прошептал Иван. — А ты существуешь?
Камень пульсировал в такт сердцу. Это было ответом.
На третий день тракт кончился. Обозник остановил сани у подножия крутого холма, поросшего кедрачом.
— Дальше — только пешком, — сказал он, доставая кисет. — Иди прямо на восток, к горам. На закате увидишь огни. Не бойся. Они тебя ждут.
Иван спрыгнул в снег, забросил котомку за спину. Обозник сунул ему в руку краюху хлеба и маленький глиняный горшок.
— Здесь взвар от хвори. Магической хвори. Не дай бог, подхватишь — выпей глоток. А теперь — с богом. Академия не прощает опозданий.
Иван пошёл. Снег скрипел под валенками, дыхание вырывалось белым облаком. Тайга обступила плотно, закрыла небо. Где-то ухала сова, где-то ломалась ветка под тяжестью снега. Иван чувствовал за спиной чьи-то взгляды — множество, десятки, сотни глаз. Звериных? Или не совсем?
Он не оборачивался.
К вечеру выбился из сил. Стемнело быстро — в горах темнеет раньше, солнце пропадает за пиками, и сразу наваливается тьма, такая чёрная, что не видно собственной руки. Иван проваливался в сугробы, цеплялся за корни, падал и снова вставал. Ноги уже не чувствовали холода, щёки горели, в ушах звенело.
— Иди, — шептал дедов камешек. Буквально, голосом — тонким, звенящим, как комариный писк. — Осталось недалеко.
Иван собрал последние силы.
И вышел.
Тайга расступилась — резко, будто кто-то отдёрнул занавес. Перед ним лежала большая котловина, окружённая со всех сторон горами. И посреди неё — во тьме, в снегу, под чёрным полотном неба — горели огни.
Множество огней. Они не походили на деревенские костры. Они парили в воздухе, переливались всеми цветами: жёлтые, красные, синие, зелёные. Горели в окнах огромных деревянных теремов, опоясывали стены, взлетали к небу тонкими столбами.
Академия.
Сибирская Магическая Академия стояла перед Иваном как живой организм: она дышала, светилась, переливалась. Дороги вились между зданиями, мосты перекидывались через овраги сами собой, а где-то в центре, выше всех крыш, поднималась башня — чёрная, узкая, без единого окна.
И вдруг — холод по спине.
Из этой башни кто-то смотрел. Не просто смотрел — изучал, ощупывал, проникал внутрь. Иван физически почувствовал чужую волю, тяжелую, как камень. Она прошлась по его мыслям, по памяти, по самому дару, спрятанному глубоко в груди.
— Пришёл, — сказал невидимый голос. Тот же самый, что из сна. — Наконец-то.
Иван схватился за сердце и рухнул в снег.
Очнулся он в тепле.