Алекс Твиркель – Сибирский маг (страница 1)
Алекс Твиркель
Сибирский маг
Поздняя осень в Заречье выдалась злой.
С утра небо затянуло свинцом, и к обеду с гор потянуло первым снегом — мелким, колючим, похожим на битое стекло. Ветер выл в печных трубах, гнул берёзы у околицы, срывал с крыш последнюю солому. Деревня жалас к земле, пряталась за высокими заборами, и даже собаки не лаяли — только скулили, забившись в конуры.
Иван сидел на завалинке у дома, натянув отцовский тулуп до самых бровей, и смотрел на Обь.
Река дышала тяжело. Тёмная вода с белыми барашками пены билась в берега, словно пыталась вырваться из каменных оков зимы. Где-то за поворотом, там, где тайга уходила в небо чёрной щетиной, уже вставало белое безмолвие. Первый снег ложился на сопки.
— Ванька! — крикнул из сеней отец. — Таскай дрова, не сиди столбом!
Иван вздохнул, сполз с завалинки и побрёл за дом, где штабелями лежали берёзовые поленья. Дрова он любил. Запах свежего слёта, тяжёлый удар топора, когда щепа летит в разные стороны — в этом была простота, понятность. В этом не было загадок.
А загадок в его жизни становилось всё больше.
Он только взялся за первое полено, как со стороны околицы донесётся шум. Бабы загалдели, кто-то запричитал. Иван бросил дрова и побежал на голоса.
У крайней избы собралась толпа. Тётка Арина, вся в слезах, прижимала к себе трёхлетнего Митьку. Мальчишка ревел, но был цел — только перепачкан в опилках и грязи. А рядом, прямо посреди улицы, лежало берёзовое бревно. Толстое, кряжистое — из таких домовые стены рубят. Оно раскололось посередине, будто по нему ударил неведомый великан.
— Да как же так-то? — бормотал сосед Фрол, хозяин брёвен. — Со всей силы летело, я ж видел! У меня вожжи лопнули, сани дёрнуло — и оно покатилось. Прямо на парня! А оно — возьми и тресни. Само собой.
— Не само собой, — прошептала тётка Арина, и взгляд её остановился на Иване.
Иван вздрогнул. Она смотрела на него так, будто видела впервые. Или будто видела то, чего видеть не должна.
— Я и не заметил, как оно… — начал было Иван, но Фрол перебил:
— А ты и не мог заметить, парня. Ты за углом стоял, я сам видел. И никто с того боку не стоял. А бревно — пополам. Не порубить.
Дальше говорили шёпотом. «Чудно́е дело», «нечисто», «баловство». Иван попятился и почти бегом вернулся к поленнице. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали.
Потому что он помнил.
Он не видел бревна, верно — он стоял за углом дома. Но когда послышался треск и женский крик, что-то внутри него… сжалось. Иначе не скажешь. В груди словно расправилась тугая пружина, и воздух вокруг стал густым, как вода. А ещё через миг — боль в висках, горечь во рту, и запах озона, какой бывает после грозы.
Бревно треснуло. Митька остался жив.
Ивану двенадцать лет, и он не дурак. Он понял: это не просто так.
Ночью пришёл сон.
Иван стоял на краю тайги. Не на опушке — на самом краю, где деревья растут так часто, что кажется, будто шагаешь в чёрную стену. Луны не было, но всё вокруг светилось тусклым, болотным светом. Снег падал вверх. Капли застывали в воздухе, повисая ледяными бусинами.
— Иван, — позвал кто-то из глубины леса.
Голос был старым, скрипучим, как непромазанное колесо. Но в нём слышалась сила — такая, от которой хочется упасть на колени и закрыть уши.
— И-ва-а-ан…
Ноги понесли сами. Он шагал в чащу, не чуя холода, не слыша собственного дыхания. Ветки расступались перед ним — живые, покорные. Звериные глаза горели из темноты: волчьи, лисьи, совиные. Все смотрели на него. Ждали.
— Ты избран, — сказал голос. — Тысячу лет я ждал. Подойди.
Иван шагнул на поляну. Там, в центре, на каменном алтаре, лежала книга. Не большая — размером с молитвослов. Чёрная кожа, бронзовые углы, на обложке — руна в виде корня, уходящего глубоко под землю. Книга дышала. Иван видел, как поднимается и опадает её переплёт, словно грудь спящего зверя.
— Возьми, — прошептала тьма за спиной.
Иван протянул руку.
И проснулся с криком.
Мать вбежала в горницу, босая, в одной рубахе, с горящей лучиной. Марфа Семёновна была женщиной невысокой, круглолицей, с вечно красными от печного жара руками. Глаза у неё были серые, ласковые — но сейчас в них плескался страх.
— Ваня, сынок, что? Опять?
— Вода, мам, — прохрипел Иван. — Дай воды.
Она подала ковш, села рядом, погладила по голове. Рука у неё пахла дымом и мятой.
— Тот же сон?
Иван кивнул, жадно глотая студёную воду из кадки.
— Книга, — сказал он, вытирая губы. — Чёрная книга. А из леса — голос. Не человеческий.
Мать перекрестила его быстрым, мелким крестом — так крестят перед дальней дорогой.
— Поговори с отцом завтра. И с дедом. Будя терпеть.
— Чего терпеть-то? — не понял Иван.
Мать не ответила. Только ковшик поставила на лавку и вышла, плотно притворив дверь.
Утром Иван проснулся от стука топора — отец с рассветом принялся за сани, чинил полозья. В доме пахло щами и кислым хлебом. Снаружи кто-то прошёл по снегу — первому, настоящему, который выпал за ночь и укрыл землю белым, пушистым одеялом.
Дед Ермолай сидел за столом, пил чай из блюдца, сопел в усы. Старику было за семьдесят, но он ещё крепко стоял на ногах, только вот ходил с палочкой из лиственницы — красивой, корневой, с навершием в виде медвежьей головы. Дед считался в деревне чудаком: редко выходил на улицу, много спал днём, говорил загадками. Но его уважали. Во-первых, потому что он помнил такое, чего никто не помнил. Во-вторых, потому что к нему ходили за советами, и советы эти всегда помогали.
— Проспался, ведун? — Дед усмехнулся в кружку, не глядя на Ивана.
— Какой ведун, дедушка, — буркнул Иван, садясь напротив. — Я ж не колдун какой.
— А кто ж ты? — Дед поставил блюдце, сощурился. Рысьи глаза, не старческие. — Вон намедни бревно пополам развалилось. Раньше вода в кадушке светилась. А сны? Опять, поди, кто-то звал?
Иван молчал, ковыряя ложкой щи.
Дед вздохнул, подался вперёд, и голос его стал тихим, совсем чужим:
— Наш род — не простой, Ванюха. Пра-пра-прадед твой, Яромир, был шаманом. Великим шаманом, каких ноне не осталось. Он сторожил перекресток миров — там, где Обь встречается с невидимой рекой. Он мог говорить с духами, с деревьями, с огнём. Бабы его боялись, мужики уважали, а князья с поклоном приходили.
— Так это ж сказки, — тихо сказал Иван.
— А что, по-твоему, жизнь — не сказка? — усмехнулся дед. — Все мы в сказке живём, только глаз нету. А у тебя глаз есть. Потому ты и видишь то, чего другие не видят. И чувствуешь.
Он замолчал, когда со двора послышались шаги отца. Пётр Алексеевич вошёл, стряхивая снег с шапки, глянул на сына — сурово, но без злобы.
— Вставай давай, Ванька. У нас гость нежданный.
— Какой гость? — спросила мать, вытирая руки о передник.
Отец вместо ответа протянул заледеневший конверт. Сургучная печать — чёрная, с изображением кедра и звёздной ночи. Ни обратного адреса, ни имени отправителя. Только в самом низу, мелким, почти неразличимым почерком: «Сибирская Магическая Академия».
Дед Ермолай перекрестился широким, старым крестом — на четыре стороны, как это делают раскольники.
— Ну, — сказал он, глядя прямо в глаза Ивану. — Дождались.
Письмо вскрывали всем семейством.
Отец — с опаской, будто это была не бумага, а боевая граната. Мать — с молитвой, шёпотом призывая святого Николая. Дед — просто, деловито, надорвав край сургучной печати большим пальцем. Внутри оказался сложенный вчетверо лист плотной, чуть шершавой бумаги, и железный жетон — круглый, с выбитым на нём кедром и цифрой «42».
Пётр Алексеевич попытался прочесть вслух, но сбился на первой же строчке: буквы переливались, меняли цвет, и обычное деревенское зрение отказывалось их удерживать. Тогда письмо взял дед — и прочёл без запинки, хотя Иван точно знал, что старый Ермолай не учился грамоте.
— Тут писано, — начал дед, хмыкнув, — что ты, Ванюха, одарённый. Что твой дар замечен и требует обучения. Что в Сибири, в Саянских горах, при академии, которая от глаз людских сокрыта, есть место для таких, как ты. И что прибыть надлежит тебе до первого снега.