Алекс Твиркель – Сибирский маг (страница 3)
Кто-то большой и мохнатый нёс его на руках, встряхивал, матерился густым басом.
— …Ну и наказал тебя ректор, сопляк несчастный. С порога рухнул, как подкошенный. Весь перепуг, весь в инее — краше в гроб кладут.
Иван открыл глаза. Над ним нависала бородатая физиономия — скуластая, краснощёкая, с густыми бровями и глазами цвета старого золота.
— Живой? — спросила физиономия.
— Кажется, — прохрипел Иван.
— Ну и славно. А то мне трупов в первый день не надо — ректор ругается. Вставай давай. Ты в академии, парень. Врата закрылись, и до весны ты отсюда не выйдешь. Так что привыкай.
Маг поставил Ивана на ноги. Тот пошатнулся, ухватился за каменную стену — холодную, гладкую, пахнущую вековой пылью и мхом.
Они стояли в большом дворе. Вокруг громоздились терема — деревянные, но живые: резьба на наличниках шевелилась, из труб шёл цветной дым. Под ногами — не снег, а гладкая брусчатка, на которой не таял узор из светящихся рун. В воздухе пахло чем-то пряным, чужим — можжевельником, старой бумагой, мокрой шерстью и… магией.
Магия была запахом. Как гроза перед грозой, как вода из горного ручья, как нагретое солнцем дерево. Она наполняла всё вокруг, перетекала из стен в землю, из земли в небо, из неба — прямо в грудь Ивана.
И там, в груди, что-то отозвалось. Проснулось. Потянулось, как медведь после спячки.
— Меня Тихоном звать, — сказал бородач. — Буду тебя по стихийной магии гонять. Если, конечно, выживешь. А теперь — шагай за мной. Знакомить тебя будем с твоим гнездом.
— С гнездом? — переспросил Иван, хромая следом.
— А ты как думал? Вороны и те по гнёздам сидят. А маги — тем паче. У нас три гнезда: Пращуры (стихийники), Ведающие (учёные) да Искусники (проходимцы). В котором твоё место — увидим на распределении. Но нутром чую — ты наш, стихийный. Слишком много воды из тебя льёт.
Иван хотел спросить, что значит «воды льёт», но Тихон уже нырнул в арку, из которой тянуло жаром и гомоном голосов.
Первый вечер в академии начался.
Трапезная оказалась огромной — на сотню длинных столов, заставленных мисками, плошками, самоварами. Потолки терялись в дымке — не то от свечного чада, не то от магии. Вдоль стен горели светильники без свечей — просто шары из стекла, внутри которых плясало разноцветное пламя.
Ивана посадили за дальний стол, где уже сидели двое.
Девушка. Лет тринадцати, прямая, как стрела, с каштановыми волосами, собранными в тугой узел. На ней была тёмно-синяя форма с серебряной вышивкой на вороте — Иван таких не видел ни у кого в деревне. Девушка читала книгу, положив её на стол, и не поднимала головы даже когда Иван сел напротив.
— Ты новенький? — спросил парень справа.
Веснушчатый, рыжий, с хитрыми зелёными глазами и лисьей улыбкой. Форма на нём сидела небрежно, как на пугале, а на пальцах поблёскивали перстни — аж три штуки.
— Иван, — представился Иван, протягивая руку.
— Саша. Александр Кузьмич, если официально. Но можно просто — Лис. Так меня в Иркутске называли. — Он пожал ладонь крепко, по-мужски, и сразу перешёл к делу. — Ты что умеешь? Я — иллюзии и фокусы. Вскрываю замки без ключей, творю копии предметов, могу взгляд отвести. Фигня, конечно, но для жизни полезно. Она — Марина, — он кивнул на девушку. — Та ещё задавака. Из старинного рода. Знает все древние языки, может любой артефакт прочитать и печать поставить. Не разговаривает почти. Но если заговорит — заткни уши.
— Сам заткни, — не поднимая головы от книги, сказала Марина. Голос у неё оказался низкий, спокойный, чуть надменный. — И не рассказывай обо мне всякому встречному.
— А он не встречный, он — наш, — Саша хлопнул Ивана по плечу. — Чуешь? Пахнет от него тайгой и… чем-то древним. Настоящим. Не то что от нас, фальшивок.
Иван не знал, что ответить. Он смотрел на свои руки, лежащие на столе, и видел, как под кожей опять загораются синие узоры — слабо, почти незаметно, но Марина всё равно заметила.
В первый раз за весь вечер она подняла глаза.
И взгляд её был острым, изучающим, совсем не детским.
— Ты, — тихо сказала она, — кто твой предок по прямой линии от матери?
Иван растерялся.
— Не знаю. Моя мать — Марфа, травница. Её мать — тоже. А дальше…
— Дальше — шаман, — перебила Марина. — Я вижу по знакам. Ты не просто стихийник. Ты — хранитель. Таких, как ты, не рождалось уже двести лет.
Она захлопнула книгу и встала.
— Берегись, Иван Петрович. В академии тебе будут рады не все. А некоторые — захотят использовать.
И ушла, не оглянувшись.
Саша проводил её взглядом, присвистнул и пододвинул Ивану миску с кашей.
— Ешь, — сказал он. — Завтра начнётся веселье.
Ночью Ивану не спалось.
Он лежал на жёсткой койке в комнате для новичков, смотрел в потолок, где плясали тени от масляной лампы, и думал.
Марина сказала «хранитель». Что это значит? Почему она так испугалась? И кто смотрел на него из чёрной башни?
За стеной завывал ветер. Где-то скрипела половица, кто-то ходил по коридору — медленно, тяжело, с паузой у каждой двери.
Иван закрыл глаза.
И сразу же увидел башню. Ту самую, без окон. Он стоял у её подножия, а из узкой щели в стене тянулся белый, холодный луч. Луч лизнул Ивана по лицу, как язык ледяной змеи.
— И-ва-а-ан, — позвал голос. Старый, усталый, злой. — Иди ко мне. Я покажу тебе твою судьбу.
Иван открыл глаза.
На пороге его комнаты, в проёме двери, стоял человек. Тень. Высокая, чёрная, без лица. Она молчала, и только в том месте, где должны быть глаза, горели две тусклые звёздочки.
— Уходи, — прошептал Иван.
Тень не ушла.
Она протянула руку — и на ладони у неё легла чёрная книга с бронзовыми углами.
Та самая. Из сна.
Иван закричал.
Он проснулся уже утром — от того, что в дверь колотили кулаком, а голос Тихона рычал:
— Вставай, Пращур! Первое занятие через час! Опоздаешь — вылетишь из академии быстрее, чем поступил!
Иван сел на кровати. Сердце колотилось, лоб в холодном поту. Комната была пуста — никаких теней, никаких книг. Только дедов камешек на подоконнике тихо тлел синим светом.
Иван взял его в руку. Камень обжёг ладонь — не больно, но явственно — и прошептал дедовым голосом:
— Вставай, Ваня. Час пробил.
Но прежде чем рассказывать о первом занятии, надо вернуться немного назад — туда, где Иван Петрович только вышел из дома.
Потому что путь в академию — это тоже часть обучения. Может быть, самая важная.
Когда Иван шагнул за околицу Заречья, за спиной хлопнула дверь — не громко, но на всю деревню. Мать не вышла проводить — плакала в горнице, прижимая к губам расшитое полотенце. Отец не вышел — запряг лошадь и уехал в лес, хотя дрова были заготовлены до весны.
Вышел только дед.
— Не оглядывайся, — сказал Ермолай, нахлобучивая на Ивана шапку поглубже. — Кто на порог оглядывается — тот назад просится. А тебе назад нельзя. Ты теперь в другом мире.
Иван всё равно оглянулся. Заречье лежало в низине, белое от инея, дымное. Избы жались друг к другу, а над самой крайней, над домом Ивана, повисла ворона — большая, чёрная. Она смотрела прямо на мальчика, наклонив голову набок.
— Та, что следит, — пояснил дед. — Но не бойся. Эта — добрая. Старая. Дух нашей крови, можно сказать.
Ворона каркнула, развернулась и полетела на юг. Прямо туда, куда лежал путь Ивана.
— Иди за ней, — кивнул дед. — Не отставай.