Алекс Твиркель – Фульминатор (страница 6)
Процедура длилась вечность. Время потеряло смысл. Существовала только боль от едкого пара, всепроникающая, удушающая. И странное ощущение внутреннего очищения, будто из него вытапливали жир, грязь, саму плоть, оставляя только обугленные, стерильные ткани.
Когда его, полузадохнувшегося, вытащили на крюках, он рухнул на ледяной камень пола пещеры, судорожно хватая ртом чистый воздух. Но «чистый» воздух не пах ничем. Совсем.
Марк снял маску, его лицо сияло.
– Успех! Выделительная система перезапущена на клеточном уровне. Все токсины нейтрализованы!
Гай поднялся. Его тело было легким, почти невесомым, но пустым. Он поднес руку к лицу, провел пальцами от виска к подбородку. Не почувствовал запаха собственной кожи. Ранее, после битвы, от него всегда пахло потом, кровью, железом. Теперь – ничто. Он лизнул губы. Не почувствовал вкуса соли, только давление языка.
В столовой ему подали ту же кашу и кубок разбавленного вина – поощрение от Урсицина за пройденный «Подвиг». Гай взял кубок, поднес к губам, сделал глоток. Ничего. Ни терпкости, ни кислинки, ни сладости винограда. Только прохладная жидкость, скользящая по горлу. Он откусил хлеб. Консистенция – да. Вкус – нет. Мир лишился целого измерения. Он больше не мог почувствовать запах дождя, вкус жареного мяса у костра, терпкий аромат кожи и пота своего легиона. Он был чист. Стерилен. И абсолютно обворован.
Их привели в новый зал – просторное помещение с высоким потолком, заставленное манекенами, мешками с песком и массивными каменными блоками. Цель – проверить прогресс. Урсицин наблюдал с галереи, холодный и невыразительный.
Начали с силовых тестов. Галл, согнувшись, поднял каменную плиту, которую с трудом сдвигали с места трое рабов. Его мышцы вздулись, жилы на шее натянулись как струны, но он поднял ее над головой и с грохотом швырнул на пол. Его лицо побагровело от усилия и торжества.
– Теперь ты, «Ветеран», – кивнул ему артифекс, отвечавший за тренировки.
Гай подошел к такому же блоку. Он знал свою старую силу. Она была достаточной, чтобы держать щит в строю весь день, чтобы нанести точный удар гладиусом. Эта… новая сила была иной. Чужой. Он наклонился, обхватил шершавые края плиты. Сосредоточился. И рванул.
Ошибка была в том, что он попытался приложить старое усилие. Но его мышцы, связки, кости – все откликнулось иначе. Плита взлетела вверх с такой легкостью, будто она была из пробки. Инерция понесла его назад. Он едва удержал равновесие, и каменный блок, описав нелепую дугу, грохнулся ему на ноги, едва не раздавив пальцы. Боль была тупой, далекой.
Тишина в зале была красноречивой. Галл фыркнул. Урсицин на галерее что-то отметил в табличке.
– Контроль, «Ветеран», – сухо сказал тренер. – Сила без контроля – это несчастный случай. Дальше. Ударная техника.
Он указал на тренировочный столб из спрессованной соломы и кожи, толщиной в два обхвата. Галл подошел первым, с размаху всадил в него кулак. Столб содрогнулся, вмятина осталась глубокая. Галл удовлетворенно хмыкнул, потирая костяшки.
Гай подошел к своему столбу. Он должен был оценить силу, измерить ее. Он сжал кулак. Новая кожа на костяшках натянулась, мерцающие вены под ней пульсировали. Он отмерил расстояние, как для точного удара гладиусом – не размашистого, а короткого и мощного. И ударил.
Раздался не глухой удар, а сухой, рвущийся хруст. Его кулак прошел сквозь солому и кожу, как через гнилую ткань, и вышел с другой стороны, задев каменную стену за столбом. Боль в суставах была сигнальной, как и положено. Он застыл, с рукой, застрявшей по локоть в разрушенном манекене. Его охватил не pride, а ужас. Такая легкость разрушения была противоестественной.
– Ну вот, – раздался насмешливый голос за спиной. Галл подошел слишком близко. – Старик все еще не знает своей силы. Боится ее. Дай сюда, я покажу, как надо.
Он, похоже, решил продемонстрировать превосходство, грубо оттолкнув Гая от столба. Толчок пришелся в плечо. И снова Гай, не успев перестроиться, отреагировал инстинктивно. Его рука, только что вытащенная из обломков, дернулась – не для удара, а чтобы отмахнуться, отстраниться. Он толкнул галла в грудь.
Этого легкого, почти неосознанного движения хватило.
Раздался звук, похожий на хруст ломающихся хворостин. Галл взвыл, не от боли, а от ярости и неожиданности, и отлетел на пять шагов, рухнув на спину. Он попытался вскочить, но его правая рука безвольно повисла, неестественно выгнутая в локте. Лицо галла побелело от шока.
– Ты… ты сломал мне руку, сука! – прошипел он.
Гай стоял, опустив руки. Он смотрел на свои ладони. Они не дрожали. Он не чувствовал ни злости, ни удовлетворения. Только ледяную пустоту и осознание: он только что почти нечаянно искалечил человека. Не в бою. На тренировке. Его новая сила жила в нем отдельно, как дикий зверь на тонком поводке. И поводок этот был его уставшей, сбитой с толку человечностью.
Урсицин спустился с галереи. Его взгляд скользнул по сломанной руке галла, по лицу Гая.
– Интересно, – произнес он без эмоций. – Сила «Ветерана» превышает расчетную. А контроль… требует коррекции. Отведите «Галла» в лазарет. А с тобой, – он посмотрел на Гая, – мы поработаем отдельно. Похоже, твоя «кость» оказалась крепче, чем мы думали. И острее.
Галла увели, бросая на Гая взгляды, полные чистой, нерастраченной ненависти. Гай продолжал смотреть на свои руки. В них теперь жила не только сила. В них жила случайная, простая жестокость. И это было страшнее любого преднамеренного удара.
Процедуру проводили в абсолютной тишине. Комната была обитата толстым слоем войлока, поглощающим любой звук. В центре на шестах сидели три чучела птиц с длинными, острыми металлическими клювами и перьями из полированной жести. Ритуал был тихим, почти медитативным. Марк вложил Гаю в уши тонкие серебряные спицы, холодные и скользкие.
– Стимфалийские птицы, – шепотом пояснил он. – Символ пронзительного, невыносимого звука, раздирающего разум. Мы не будем его создавать. Мы обострим ваше восприятие до уровня, где вы сможете слышать тишину.
Он повернул спицы.
Сначала ничего. Потом – нарастающий гул. Не снаружи. Изнутри. Гул собственной крови, бегущей по сосудам. Грохот собственного сердца, как далекого, но мощного барабана. Скрип его костей при малейшем движении. Это было оглушительно.
А потом войлок на стенах перестал работать. Он услышал сквозь него. Шепот артифексов за дверью, в двадцати шагах: «…показатели в норме, но субъект «Галл» требует компенсации…». Скрежет чернильного грифеля по табличке этажом выше. Шаги часового в коридоре на другом конце комплекса – ритмичные, тяжелые, с легким пришлепыванием левой калиги. Шуршание крыс в вентиляционной шахте. Каплю воды, падающую в цистерну через три зала.
Он вскрикнул, зажал уши ладонями. Но ладони не были защитой. Звук проходил сквозь кости черепа, через кожу. Мир обрушился на него какофонией шепотов, скрипов, биений, шорохов. Каждый звук был отчетливым, ясным, навязчивым. Он слышал, как его собственные мышцы сокращаются при дыхании. Как двигаются его глазные яблоки.
– Это пройдет! – крикнул Марк, но его крик ворвался в сознание Гая как удар тарана, заставив согнуться. – Мозг адаптируется! Он научится фильтровать!
Но мозг не адаптировался. Он тонул. Гай упал на войлочный пол, свернувшись калачиком, пытаясь заглушить внутренний гул собственным стоном. Но и стон был оглушительным. Он слышал, как воздух разрывается в его горле, как вибрируют голосовые связки.
Его вынесли из комнаты на носилках. Он был в полубессознательном состоянии, но слух не отключался. Он слышал, как скрипят кольца на занавесе в лазарете. Как молодой артифекс в соседней койке тихо плачет, сдерживая всхлипы. Как за стеной, в кабинете Урсицина, сенатор ровным голосом диктует: «…обострение слухового восприятия у объекта «Ветеран» превышает ожидаемые параметры. Готовить протокол для компенсаторного подавления, если адаптация не произойдет в течение сорока восьми часов…»
Гай лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Он был узником башни из звуков. Каждый шепот за стеной был для него криком. Каждый шаг – землетрясением. Дар стал тюрьмой. И тюремщиками были тишина и сам его собственный, предавший его организм. Он больше не мог услышать музыку мира – только механический, бессмысленный шум его работы и страданий.
Сеанс назначили в тихой, полутемной комнате, куда Гай вошел с облегчением. После «Укрощения птиц» тишина стала для него роскошью, едва ли не физической потребностью. Здесь стены были обиты не войлоком, а тяжелой, плотной тканью, приглушавшей даже его собственное дыхание.
Марк уже ждал его. Артифекс сидел на простой табуретке, без записных табличек, без инструментов. В руках – простая глиняная кружка с теплым настоем. Его лицо, обычно оживленное научным любопытством, было непривычно серьезным.
– Ты спишь? – спросил Марк без предисловий.
Гай опустился на скамью напротив. Он больше не чувствовал запаха напитка, но тепло от кружки ощущал ладонями.
– Сплю. Слышу, как у соседей бьются сердца. Как крысы грызут стены. Как стонет камень в фундаменте. Твой вопрос – спишь ли я? – глупый вопрос.