Алекс Твиркель – Фульминатор (страница 5)
После имплантации хитиновых структур (Проект «Пояс Ипполиты») зафиксирован феномен, предсказанный Главным Артифексом, но ранее не наблюдавшийся в такой яркой форме: нейронный резонанс с имплантированным биоматериалом. Субъект пережил фрагменты энграмм памяти донора. Это прорыв! Это доказывает, что сила не просто привязывается к телу, но и несет в себе психоисторический отпечаток архетипа. Теперь мы не просто укрепляем кость. Мы внедряем в нее миф.
Однако, наблюдаются тревожные (с методологической точки зрения) отклонения. Вместо того чтобы поглотить эти чужие воспоминания, ассимилировать их как часть новой личности (как предсказывают модели), Объект «Ветеран» противостоит им. Он воспринимает их как вторжение. После процедуры он лежал в полной тишине в течение двух часов, отказываясь от пищи и воды. При вопросе о самочувствии ответил: «У меня в спине живет мертвая женщина, и она ненавидит Рим». Это не распад личности. Это… конфликт. Психическая резистентность.
Я доложил о наблюдении Сенатору Урсицину. Его реакция была двойственной. С одной стороны, он удовлетворен силой и скоростью интеграции. С другой, упомянул, что «излишняя психологическая сложность может стать помехой на этапе «Цербера». Рекомендовал усилить наблюдение.
Личное наблюдение: сегодня, когда я брал образец ткани с его предплечья (регенерация на 97%), он спросил: «Ты когда-нибудь задумывался, Марк, что будет, когда мы все эти украденные мифы соберем в одном месте? В одном теле?» Вопрос застал меня врасплох. Я ответил о стабилизирующих ритуалах и буферных зонах. Но его взгляд… Он смотрел не на меня как на ученого. Он смотрел как на соучастника. И впервые за все время я не смог найти немедленный, рациональный ответ.
Примечание для дальнейшего исследования: Изучить возможность седации или психокоррекции на фазе между «Подвигами» для снижения эмоциональной нагрузки. Но… будет ли это этично по отношению к чистоте данных? Он уникальный экземпляр. Его страдания – тоже данные.
Процедура была обманчиво простой. Ни чанов, ни скальпелей. Гая привели в небольшую, круглую комнату, стены которой были покрыты темным, поглощающим свет бархатом. В центре на низком постаменте стояла алебастровая чаша, а в ней – три золотистых, почти светящихся изнутри шара, размером с небольшое яблоко. Они источали сладкий, тягучий аромат, от которого слегка кружилась голова – смесь спелого персика, меда и чего-то невыразимо древнего.
– Инъекция, – коротко пояснил Марк, набирая в странный стеклянный шприц с золотым поршнем тягучую, сияющую жидкость, выжатую из одного из «яблок». – Нектар бессмертия, условно говоря. Цель – тотальная ревитализация клеток, резкое замедление катаболизма, усиление регенерации. Побочные эффекты… эстетического характера.
Игла вошла в вену на сгибе его уже измененной руки. Боль была ничтожной по сравнению с предыдущим. Но когда золотая субстанция потекла по сосудам, Гай почувствовал, как внутри него вспыхивает пожар. Не болезненный, а… ликующий. Словно каждая клетка его тела, замученная, усталая, вдруг вздохнула и запела.
Потом комната поплыла. Бархатные стены растворились. Он стоял в саду. Но каком! Деревья с листьями из кованого золота, плоды, светящиеся собственным мягким светом. Воздух был теплым, сладким и неподвижным, как в склепе. И повсюду – тихий, безысходный плач. Он увидел их – трех женщин, невероятной, неземной красоты, но их лица были искажены скорбью. Они плакали, и слезы их, падая на землю, превращались в золотую пыль. Они смотрели на него не со злобой, а с бесконечной жалостью.
«Ты тоже теперь пленник, – прошептал ему на ухо ветер, пахнущий медом. – Ты съел наше страдание. Ты будешь жить очень, очень долго. И нести его в себе».
Одна из женщин протянула руку, и на его ладони возникло золотое яблоко. Оно было холодным и пульсировало, как сердце. Гай отшатнулся, и видение рухнуло.
Он очнулся на каменном полу все той же комнаты. Тело горело, но жар был внутренним, глубоким. Он поднял руку. Вены на предплечье, которые всегда были синими линиями под кожей, теперь мерцали. Тусклым, едва уловимым золотым светом, как далекие звезды в сумерках. Он вскочил, подбежал к полированной бронзовой пластине на стене, служившей зеркалом.
Лицо было его лицом. Но… стертым. Морщины, прорезанные годами на службе, стали менее заметны. Шрамы, оставшиеся после «Омовения», посветлели, стали похожи на серебристые нити, а не на багровые рубцы. Глаза… в глубине зрачков, если присмотреться, тоже мерцал тот же золотистый отсвет. Он был исцелен. Омоложен. И от этого ему стало невыносимо страшно. Он походил на искусно сделанную куклу, изображавшую его самого. Улучшенную версию.
Марк вошел, щелкая грифелем по табличке.
– Гемо-люминесценция! Прекрасный побочный эффект! И омоложение на… да, на визуально десять-двенадцать лет. Функционально, вероятно, больше. Поздравляю, Гай. Вы только что получили в подарок несколько десятилетий. Рим получил солдата, который не состарится на его службе.
Гай смотрел на свое отражение, на золотые реки под кожей. Он получил годы. И потерял что-то, что уже не мог назвать. Свое право на усталость. На износ. На честную, человеческую смерть в свой срок.
Его выпустили из лабораторных покоев в общую зону – просторный, сводчатый зал, служивший чем-то вроде столовой и места для «отдыха». Здесь были другие.
Их было пятеро. Галл, массивный, с рыжей, уже начинавшей седеть бородой и умными, циничными глазами, отслеживающими каждый шаг. Два италийца, молчаливые и замкнутые, похожие на братьев. Мужчина с восточными чертами лица, непрерывно шептавший что-то себе под нос. И еще один, самый молодой, который просто дрожал, обхватив колени руками, и смотрел в пустоту.
Галл заметил Гая первым. Его взгляд, как щуп, ощупал его новую кожу, задержался на мерцающих венах.
– О! Еще один счастливый обладатель золотых прожилок, – его голос был хриплым, насмешливым. – Добро пожаловать в клуб бессмертных уродов, римлянин.
Гай молча взял свою порцию пресной каши и простой воды, сел в стороне.
– Молчун, – фыркнул галл. – Я – Веркассивелаун. Но тут все зовут меня «Галл». А тебя, я слышал, «Ветеран». Надеюсь, твои заслуги помогут тебе, когда начнется настоящее.
– Какое настоящее? – не удержался Гай.
– А то, что будет после, когда мы станем этими… Фульминаторами, – галл жестом показал вокруг. – Сила. Настоящая сила. Не эта паршивая солдатская долбня. А сила, перед которой будут падать ниц. Я видел планы. Мы будем не просто солдатами. Мы будем… фактором. Тем, что решает судьбу городов. Империй. Я за этим и пришел. Чтобы меня боялись. Чтобы мне служили. А не я служил какой-то выдумке про «величие Рима».
Его слова, откровенные и жадные, повисли в воздухе. Италийцы смотрели в тарелки. Восточный мужчина продолжал шептать. Дрожащий юноша всхлипнул.
– Ты предашь Рим? – тихо спросил Гай.
Галл рассмеялся.
– Рим? Я продал себя Коллегии. А Коллегия продаст нас тому, кто даст больше. Это бизнес, «Ветеран». Только бизнес. А ты, я вижу, все еще веришь в сказки. Жаль. Сказки здесь долго не живут.
Гай доел свою кашу, не ощущая ее вкуса. Он смотрел на этих людей – на циничного галла, на сломленных италийцев, на безумца и на того, кто уже умер, не дожив до конца. Он был чужим среди них. Их мотивы были низкими или разбитыми. Его мотив… его мотив был похож на болезнь. Долг, превратившийся в одержимость. Желание «исправить» что-то, уже обреченное. И теперь, когда его тело становилось все больше похожим на их тела, эта внутренняя чуждость делала его одиноким до физической боли.
Он встал и ушел, оставил их в этом сыром подземелье с их золотыми венами и пустыми душами. Он шел по коридору, и свет ламп отражался в его мерцающей коже. Он был не просто костью Рима. Он был ее позолоченной, пустотелой реликвией. И соседи по склепу напоминали ему об этом с каждой секундой.
Его привели в пещеру. Не природную, а выдолбленную в скале, круглую и гладкую, как внутренность пустого колокола. Посредине зияла глубокая, темная расщелина, из которой поднимался едкий, белесый пар. Он пах не серой, а чем-то худшим – гнилыми яйцами, протухшим мясом и едкой химической горечью, от которой сразу слезились глаза и першило в горле.
– Детоксикация, – объявил Марк, на этот раз в маске из пропитанного уксусом полотна. – Процедура «Очистка Авгиевых конюшен». Мы удалим из вашего тела все биологические шлаки, следы ядов, болезней, слабостей. Прожигаем изнутри. Побочный эффект… ну, вы прочли шифр.
Гая поставили на краю расщелины. Пар окутывал его ноги, и даже его новая, притупленная кожа чувствовала жгучий, агрессивный зуд.
– Прыгайте, – сказал охрипший от пара артифекс-ассистент. – И постарайтесь держать голову над струей.
Гай прыгнул. Он упал не в воду, а в густой, вязкий туман, наполнявший колодец на глубине трех метров. Пар немедленно впился в кожу, полез в нос, в рот, в легкие. Он закашлялся, и каждый вдох обжигал изнутри, как раскаленная игла. Глаза закрылись сами собой, защищаясь. Он стоял, погруженный в эту едкую белизну, и чувствовал, как она проникает сквозь поры, разъедает слизистые, выжигает что-то глубоко внутри.