Алекс Твиркель – Фульминатор (страница 4)
Урсицин наблюдал за этим с легкой улыбкой.
– Артифекс Марк будет вашим куратором. Он объяснит процедуры. Завтра начнется «Омовение». Отдохните. Осмотритесь. – Он сделал паузу, и его голос стал тверже. – Помните, здесь нет выходов. Только входы. Вглубь.
Сенатор удалился, оставив Гая наедине с восторженным технократом и гудящим, бесчеловечным пространством Телария. Марк тараторил что-то о температурных режимах и химических составах, но Гай почти не слышал. Его взгляд упал на дальний угол зала. Там, в нише, стояла на постаменте статуя. Не бога и не императора. Это была идеализированная, мощная фигура воина. Но у статуи не было лица. Только гладкий, готовый принять любые черты овал. Фульминатор. Конечный продукт.
Он был в чреве машины. И первое, что он понял, – машина была рада его видеть. Потому что он был для нее всего лишь податливым материалом. И «Омовение» должно было начаться с того, чтобы смыть с него последние следы того, что делало его Гаем.
Его привели в круглую, выложенную черным камнем келью. В центре, врытый в пол, стоял чан из темной, полированной бронзы. Над ним нависала конструкция из блоков и тросов. Воздух был густым от пара и едкого, медного запаха, который щипал ноздри – запах свежей крови, смешанной с чем-то горьким, химическим.
Марк, облаченный теперь в прорезиненный кожаный фартук, суетился, проверяя температуру жидкости в чане длинным стеклянным стержнем.
– Идеально! Температура соответствует живой крови. Состав: кровь хищника, выращенного в виварии, с добавлением солей, сурьмы и катализаторов. Цель – когезия и импрегнация на молекулярном уровне! – Он говорил, будто объяснял простой рецепт.
Гая раздеты. Стыд был подавлен холодным онемением. Ему велели встать в чашу, прикрепленную к тросам над чаном. Она была слишком мала, чтобы сесть.
– Процедура начнется с погружения, – пояснил Марк, почти радостно. – Дыхание будет затруднено. Реакция дермы будет интенсивной. Рекомендую не сдерживать крик. Данные по вокальной реакции тоже важны.
Тросы с визгом задвигались. Чаша с Гавом поплыла над черной, дымящейся поверхностью жидкости. Она была не просто горячей. Она, казалось, пульсировала собственной, чуждой жизнью. Запах ударил в нос – кровь, железо, горечь и дикая, звериная мускусность.
– Погружение! – скомандовал Марк.
Чаша резко ушла вниз.
Мир сузился до агонии. Это не было ожогом. Это было ощущение, будто кожу сдирают заживо, обнажая каждый нерв, и тут же на него выливают раскаленный свинец. Гай вдохнул, и жидкость, густая как сироп, хлынула в рот, в горло, обжигая слизистые. Он закричал, и крик его растворился в бульканье. Боль была всепоглощающей, белой, лишенной смысла. Она прожигала его снаружи внутрь.
Он бился, пытаясь вырваться, но тросы держали мертвой хваткой. Сквозь красную пелену боли он слышал голос Марка, доносящийся словно из другого мира: «Интересно! Сокращение мышц соответствует фазе первичного отторжения…»
А потом, в самый пик, когда сознание уже готово было рассыпаться, он услышал. Не ушами. Внутри черепа. Низкий, гулкий, первобытный рык. Рык, полный голода, ярости и боли, точно такой же, как и его собственная. Рык Немейского Льва. Он жил в этой крови. И теперь он жил в Гае.
Тьма нахлынула, милосердная и бездонная. Последним, что он почувствовал, была вибрация того рыка в своих костях.
Он пришел в себя на каменном столе, застеленном грубой тканью. Лампы все так же ярко горели. Боль ушла. Вместо нее было ощущение… небытия. Как будто его тело набили плотной, чужой плотью. Он попытался пошевелиться. Мускулы слушались, но движение было странно легким, словно вес его изменился.
– Вы живы! Превосходно! – Лицо Марка возникло в поле зрения, сияющее от восторга. – Фаза интеграции заняла всего девять часов! Рекорд для вашей весовой категории!
Гай медленно сел. Его кожа… она была той же, но не той. Цвет – скорее тускло-бронзовый, чем смуглый. Поверхность стала идеально ровной, как у хорошей пергаментной кожи, все старые шрамы, кроме самых глубоких, словно сгладились, стали менее рельефными. Он провел ладонью по предплечью. Ощущение было притупленным. Как будто он трогал кожу через толстую перчатку.
– Что… что со мной? – его голос звучал хрипло, горло болело от ожога.
– Успех! – Марк схватил его руку без тени сомнений и ткнул в нее тонкой, острой иглой.
Гай увидел, как сталь вонзается ему в мякоть ладони. Но боли не было. Никакой. Только легкое, давящее ощущение, как будто туда положили маленький камешек. Ни страха, ни рефлекторного одергивания.
– Видите? – Марк вытащил иглу. На коже не осталось даже точки. – Тактильная чувствительность к микроповреждениям и легким прикосновениям практически нулевая! Защитный механизм. Вы не будете отвлекаться на царапины, на холод, на жару в обычных диапазонах. Боль вы будете чувствовать только при серьезных травмах, и то, как сигнал. А не как страдание.
Гай смотрел на свою ладонь, на то место, куда только что вошла сталь. Он пытался вызвать в памяти ощущение легкого прикосновения – как ветерок касается кожи, как шероховатость дерева под пальцами, как тепло человеческой руки. Ничего. Пустота. Отклика не было. Он потерял целый пласт ощущений. Первый пласт. То, что связывало его с миром тонких вещей.
– Это… потеря, – прошептал он.
– Это прогресс! – поправил Марк, уже записывая что-то на восковую табличку. – Вы теперь менее уязвимы. Менее отвлекаемы. Фокус на цели. Это и есть усиление.
Гай слез со стола. Его ноги твердо стояли на холодном камне, но он не чувствовал его текстуры. Только давление. Он был сильнее. И гораздо, гораздо беднее.
На этот раз его привязали к хирургическому столу. Не тросами, а толстыми кожаными ремнями. Стол был наклонен так, что он лежал лицом вниз. Над ним горели лампы, сфокусированные на его спине.
Марк, теперь в стерильном (как он утверждал) полотняном халате, объяснял с неподдельным интересом:
– Имплантация хитиновых пластин вдоль позвоночного столба и ребер. Материал биологически инертен для вас, но прочнее лучшей стали. Процедура деликатная, но мы извлекли уроки из первых опытов. Обезболивание не предусмотрено – нужно контролировать нервную реакцию на вживление.
В дверях появились двое ассистентов с инструментами. И не скальпели. Что-то похожее на тонкие, изогнутые пилы и щипцы с зазубренными краями.
Когда первый разрез рассек кожу на его спине, Гай взревел. Это была не боль от «Омовения». Это была холодная, хирургически точная агония, проникающая вглубь, к самому позвоночнику. Он рванулся, но ремни держали намертво. Он видел, как Марк, хмурясь от сосредоточенности, углубляет разрез, обнажая белесую кость и связки.
А потом началось вживление. Первая пластина, тускло-коричневая, холодная, с внутренней стороны покрытая мелкими, живыми (казалось, живыми!) усиками, была подведена к месту. И вдавлена. Щипцы впились в плоть, раздвигая ее, обнажая место для инородного тела. Боль закрутилась в вихрь. Гай выл, захлебываясь собственным криком.
И тогда пришли видения.
Не его воспоминания. Чужие. Обрывки. Жаркое солнце, не такое, как в Италии. Запах пыли, конского пота и цветов, которых он не знал. Голоса женщин, говорящих на странном гортанном наречии. Ощущение невероятной, легкой свободы в беге. И потом – холод. Холод римского железа. Лязг лорики секменты. Строй легионеров, безликий и бездушный, как стена. Копье, входящее под ребра. Не его боль. Ее боль. Воительницы. Амазонки. Ее последний взгляд – не на врага, а в небо своей далекой родины, полное ярости и тоски.
– Интересно! Нейронный резонанс! – услышал он голос Марка сквозь кошмар. – Материал сохранил следы памяти носительницы! Записывайте показания!
Каждая пластина приносила новый виток боли и новые обрывки чужой жизни. Погоня на лошади. Танец у костра. Первая кровь, пролитая ею. Последний вздох. Он чувствовал, как ее жизнь, ее ярость, ее поражение вплавляются в его собственную плоть, в его кости. Он становился ее саркофагом.
Когда последний шов был наложен, и ремни расстегнули, он не смог встать. Он лежал, дрожа, покрытый холодным потом, его спина горела адским огнем, а в ушах стоял далекий, женственный крик, застывший в вечном молчании.
Марк, вытирая руки, смотрел на него с научным удовлетворением.
– Пластины прижились. Мы добавили вам истории, Гай. Буквально. Теперь вы носите в себе силу и память тех, кого Рим покорил. Поэтично, не правда ли?
Гай не ответил. Он смотрел в потолок, чувствуя, как в его позвоночнике, этом стержне его тела, теперь живет что-то чужеродное. Кость стала крепче. А душа… душа стала переполненным кладбищем.
Дата: Приблизительно день 15 после прибытия Субъекта «Ветеран».
Запись ведет: Марк Фабий Нумериан, Артифекс III, прикрепленный к Объекту «Ветеран» (Гай Кассий Вителл).
Объект продолжает демонстрировать беспрецедентные показатели. Фаза интеграции после «Омовения» заняла девять часов против средних двадцати двух. Болевой порог субъективно высок, но что более важно – сохранена когнитивная функция. В отличие от Объекта «Децим» и других ранних прототипов, «Ветеран» не только сохранил речевые и моторные навыки, но и демонстрирует выраженную эмоциональную реакцию на процедуры.