Алекс Твиркель – Фульминатор (страница 3)
Он был солдатом. Его долг – защищать Рим. Даже если для этого нужно было позволить Риму переделать себя в оружие. Даже если этот новый Рим вызывал у него отвращение.
Он поднялся, зажег сальную свечу. В ее тусклом свете он разглядывал свою хижину. Потертый плащ, начищенный до блеска, но покрытый заплатами доспех, восковые таблички с отчетами. Скромное, суровое имущество солдата.
Снаружи завыл ветер. Тот самый ветер с леса. Ветер, который принесет еще много таких ночей, много таких смертей.
Он подошел к грубому столу, взял стилус. На восковой табличке, поверх какого-то старого отчета, он вывел одно слово. Не клятву. Не молитву. Просто констатацию. То, что осталось после всех раздумий, после всего ужаса.
Он написал: ДА.
Это не было согласием. Это была капитуляция. Последний приказ, который он отдавал самому себе. И когда он задул свечу, тьма, что накрыла его, казалась уже не просто отсутствием света. Она казалась первой тенью от гигантского, бездушного тела, в которое ему предстояло вживиться.
Церемонии не было. Был ритуал, но лишенный всякой сакральности. Его провели в той же пустой каземате, где Урсицин вел первую беседу. Присутствовали только сенатор и его тень – молчаливый секретарь с деревянным ларечком.
Стол застелили куском чистой, грубой льняной ткани. На него положили три предмета: серебряный стилус с иглой на конце, узкий кожаный свиток, туго перетянутый шнуром, и небольшую глиняную чашу.
– Снимите лорику и закатайте рукав, – сказал Урсицин. Это был приказ, а не предложение.
Гай, чувствуя себя скотом на заклании, повиновался. Воздух коснулся кожи предплечья, покрытой старыми шрамами и прожилками. Он ждал клятвы богам, громких слов о долге. Вместо этого секретарь развернул свиток. Это был не пергамент, а тонкая, почти прозрачная кожа, испещренная тесными, безличными строчками. Контракт.
– Проект «Фульминатор», Субъект Второй Категории: «Ветеран», – монотонно начал читать секретарь. – Добровольное согласие на процедуры модификации с целью усиления боевой эффективности в рамках служения Риму. Субъект отказывается от права на отзыв согласия после начала Процедуры Первой («Омовение»). Субъект признает себя собственностью Коллегии Фульминаторов до момента биологической смерти. Субъект обязуется не разглашать…
Слова лились, холодные и четкие, перечисляя отказ от прав, согласие на боль, на изменение, на возможное уничтожение в случае «нестабильности». Это был договор купли-продажи. Он продавал себя. Не за деньги. За призрачную возможность что-то изменить.
– Достаточно, – прервал Урсицин. – Подпись не чернилами. Кровью.
Секретарь протянул Гаю серебряный стилус. Тот взял его. Металл был ледяным. Он без колебаний приставил острие к внутренней стороне предплечья, рядом с крупной синей веной, и надавил. Острая боль, чистая и простая. Выступила капля темной крови. Он провел стилусом вниз, оставляя на коже короткую, ровную линию. Секретарь поднес под его руку чашу, куда упало несколько капель.
– Теперь на документе, – указал Урсицин.
Гай приложил окровавленное предплечье к нижней части свитка, к специально оставленному пустому месту. На тонкой коже отпечатался смутный, кровавый оттиск. Печать. Не героическая. Бюрократическая.
Урсицин кивнул, и секретарь свернул свиток, спрятал его в ларец. Потом достал другой, меньший по размеру, и протянул Гаю.
– Шифр. Названия «Трудов». Выучите и уничтожьте.
Гай развязал шнур. На пергаменте были выписаны двенадцать названий. Знакомые с детства мифы, обернутые в лаконичные, утилитарные фразы:
1. Омовение в Крови Немейского Льва.
2. Принятие Пояса Ипполиты.
3. Усвоение Яблок Гесперид.
4. Очистка Авгиевых Конюшен.
…
Каждая строчка билась в висках предчувствием боли.
– Соберитесь, – сказал Урсицин, уже поворачиваясь к выходу. – Выезжаем до полудня. Ваш преемник уже назначен.
И все. Ни благословения. Ни напутствия. Процедура завершена. Гай вышел из казематы. Лагерь жил своей жизнью. Солдаты чистили оружие, таскали воду, смеялись у костра. Для них он был уже не центурионом, а призраком. Человеком, отмеченным для иной участи.
Он поднялся на вал, к тому самому месту, где стоял с Флавием. Взглянул на лес, на серую ленту реки. Втянул в легкие холодный, колючий воздух, пропахший дымом и сырой землей. Запомнил. Потом развернулся и пошел к конюшне, где его ждала закрытая повозка цвета грязи. Не оглянулся ни разу. Оглядываться было не для чего. Все, что было здесь, – оставалось здесь. А он отправлялся вглубь. Внутрь машины.
Повозка тряслась на выбоинах военной дороги, увозя его на юг, к сердцу Империи. Внутри, кроме Гая, были только Урсицин и вечный молчаливый секретарь. Сенатор устроился напротив, разбирая какие-то бумаги при свете масляной лампы, болтавшейся на крюке. Гай смотрел в узкую щель между полотнищами тента, на мелькающие голые деревья и хмурое небо.
– Вы разочарованы отсутствием парада? – неожиданно спросил Урсицин, не отрываясь от пергамента.
– Я привык к отсутствию парадов.
– Разумно. Парады – для толпы. Наша работа – в тишине.
Гай повернулся к нему.
– Эта работа. «Труды». Это ведь не просто метафоры. Что они на самом деле такое?
Урсицин отложил бумаги. Его лицо в мерцающем свете лампы казалось вырезанным из старой кости.
– Миф – это скелет архетипа. Сила, облеченная в повествование. Мы не поклоняемся этим силам. Мы их извлекаем. Как руду. И переплавляем в удобную форму. «Омовение в Крови» – это химико-алхимическая процедура по регенерации и укреплению дермы. «Пояс Ипполиты» – хирургическая имплантация хитиновых структур, добытых из останков определенных… видов. Каждый «Труд» ломает вас и собирает заново. Сильнее. Лучше.
– А что ломается внутри? – спросил Гай, глядя на свои руки. – Кроме тела?
– Все, что мешает, – последовал безмятежный ответ. – Страх, неуверенность, сантименты, излишние воспоминания. Индивидуум, центурион, – иллюзия. Слабость. Вы были частью легиона. Теперь станете частью чего-то большего. Тела Рима. Вы станете его крепкой костью. Кость не думает. Кость не сомневается. Кость держит. И ломает то, на что ее нацелят.
Гай замолчал. Фраза «кость не думает» отозвалась в нем ледяным эхом. Он вспомнил пустые глаза «Децима».
– А если кость сломается?
– Тогда ее заменят, – Урсицин пожал плечами. – В теле империи нет незаменимых клеток. Есть только функциональные и бракованные. Стремитесь быть функциональным.
Он снова углубился в бумаги, дав понять, что разговор окончен. Гай отвернулся к щели. Сумерки сгущались. Дорога вела в самое сердце тьмы. Не лесной. А той, что спрятана под мраморными плитами, под золотом статуй, под толстыми сводами власти. Он ехал становиться костью. И впервые за всю жизнь, полную битв и ран, он боялся не боли. Он боялся, что после всей этой переплавки от него не останется даже воспоминания о том, что когда-то он мог чувствовать холод ветра на лице и называть это свободой.
Их привезли в Рим ночью, через Звериные ворота, без лишнего внимания. Повозка проскрипела по пустынным улицам, миновала форум, где тени гигантских руин казались призраками былого величия, и начала спускаться. Не к Палатину, а к подножью Капитолийского холма, в лабиринт служебных построек и складов.
Остановились у ничем не примечательной каменной стены. Урсицин что-то сказал стражнику у железной двери, та бесшумно открылась внутрь. За ней – не комната, а клетка лифта, приводимого в действие хрипящим валом, который крутили рабы внизу. Они опускались долго. Очень долго. Сырой, каменный холод сменился другим – сухим, неподвижным, с легкой примесью гари, лекарственных трав и чего-то металлического, острого.
Когда клетка остановилась, и дверь открылась, Гаю предстало не подземное святилище. Перед ним была… мастерская. Огромный зал, своды которого терялись в полумраке, освещенные не факелами, а яркими, бездымными лампами на каких-то стойках. Воздух гудел от приглушенного шипения и ритмичного стука. Вдоль стен стояли столы, заваленные инструментами странной формы – щипцами, пилами, иглами, сверкавшими неестественной чистотой. На полках в стеклянных сосудах плавало нечто, напоминающее органы, но неправильной формы и цвета. Это было сочетание кузницы, операционной и склепа.
– Добро пожаловать в Теларий, – раздался молодой, оживленный голос.
К ним почти подпрыгивая, подошел юноша лет двадцати пяти. Он был одет в простой льняной хитон, запачканный пятнами непонятного происхождения, но глаза его горели неподдельным, жадным интересом.
– Марк Фабий Нумериан, артифекс третьего уровня! – отрекомендовался он, кивая Гаю. – Вас ждали, субъект «Ветеран». Ваша карта уже составлена! Восхитительная структура старых травм, идеальный фундамент для модификаций!
Гай смотрел на это оживленное лицо, на этот неподдельный энтузиазм, и чувствовал тошноту. Этот мальчишка смотрел на него не как на человека. Как на интересный проект. Как на сырье.
– Гай Кассий Вителл, – пробормотал он из вежливости, но Марк уже схватил его за руку, поворачивая к свету, и тыкал пальцем в старый шрам на предплечье.
– Видите, сенатор? Прекрасная адаптация ткани. Рубец плотный, но эластичный. Это говорит о сильной виталитете. О, а эта на бедре! Композитная, два пересекающихся повреждения разного возраста… – Он говорил, как коллекционер, разглядывающий редкую монету.