Алекс Твиркель – Фульминатор (страница 7)
Марк помолчал. Потом негромко произнес:
– Я никогда не спрашивал. Что ты чувствуешь? Не боль. Не процедуры. А… вообще?
Гай долго молчал. Слушал тишину, которая была полна звуков.
– Я чувствую, что меня забирают, – наконец сказал он. – Частями. Сначала кожа перестала быть моей. Потом спина. Потом годы. Потом вкус. Теперь слух. Что дальше, Марк? Зрение? Память? Ты знаешь последовательность. Ты держишь список.
Марк опустил глаза. Его пальцы, обычно уверенные, теребили край туники.
– Это… цена. Я всегда считал ее приемлемой. Ради прогресса. Ради Рима.
– А теперь?
Пауза затянулась. Гай слышал, как участился пульс артифекса. Как сжался его желудок. Как скрипнули зубы.
– Я не знаю, – признался Марк. Его голос потерял привычную уверенность. – Когда я вижу «Децима»… он был моим проектом. Я вшивал ему пластины. Я радовался, когда он открыл глаза после «Омовения». А теперь он смотрит на стену шестнадцать часов в сутки и ждет команды. Ему восемнадцать лет. Он не помнит, как его звали до.
Гай поставил кружку на пол.
– Ты боишься, что я стану таким?
– Я боюсь, – медленно произнес Марк, – что мы уже давно перестали лечить Рим. Мы просто вырезаем у него куски и заменяем на то, что однажды тоже сгниет. Но пока оно блестит, все довольны.
Он поднял глаза. В них впервые не было учености. Была растерянность.
– Ты боишься умереть, Гай? Или боишься перестать быть собой?
Гай долго молчал. Золотые вены на его руках пульсировали в такт сердцу.
– Я боялся только одного, – ответил он наконец. – Что настанет день, и я не вспомню, зачем я здесь. И никого не будет рядом, кто бы напомнил.
Они смотрели друг на друга в тишине, среди приглушенных звуков. Впервые между ними возникло нечто, не предусмотренное протоколами Коллегии. Недоверие к системе, которое связало их крепче, чем любая клятва.
– Я буду рядом, – тихо сказал Марк. И добавил, почти неслышно: – Пока могу.
Это не было обещанием. Это было предчувствием. Зародыш союза, который оба боялись назвать по имени.
Его привели в комнату, похожую на медицинскую, но с одним отличием: в центре, на таком же столе, ремнями был привязан Галл. Его рыжая борода взмокла, глаза расширены от страха и бешенства. Увидев Гая, он дернулся, заскрежетал зубами.
– Ты! Опять! Что они задумали?!
Гай замер на пороге. Повернулся к Марку, стоящему с табличкой у стены.
– Что это?
– Шестой «Подвиг», – голос Марка был ровным, но Гай слышал, как дрожит его пульс. – «Похищение Пояса Царицы Амазонок». Психологическая проекция. Ты должен установить контроль над его сознанием. Подавить волю. Подчинить.
– Я не буду.
– Это не выбор. – Марк не смотрел ему в глаза. – Ритуал запускается касанием. Инструменты уже подготовлены. Твоя сила найдет путь сама, даже если ты откажешься. Отказ причинит боль вам обоим.
Галл забился на столе, ремни впились в плоть.
– Не смей! Слышишь, римская мразь! Не смей лезть ко мне в голову! Я убью тебя! Я сгною тебя заживо!
Гай медленно подошел к столу. Он не хотел этого. Но правда Марка уже стучала в висках: выбора не было. Вся эта машина была построена так, чтобы отказ причинял больше страданий, чем согласие.
Он положил ладонь на лоб Галла.
И провалился.
Это была не память. Это был сам человек. Его страх – липкий, черный, древний, как детство, когда его деревню сожгли римские легионы. Его ярость – белая, слепящая, обращенная на всё, что носило латы. Его жадность – голодная, никогда не насыщаемая. И его воля – твердый, колючий шар, сжавшийся в центре.
Гай не хотел ломать. Он просто… надавил. Чуть-чуть. Достаточно, чтобы та воля перестала сопротивляться. Чтобы она приняла его присутствие как неизбежность.
Галл закричал. Не от боли – от унижения. Крик был полон такой чистой, незамутненной ненависти, что Гай отшатнулся, отдернул руку.
В комнате повисла тишина. Галл лежал, обессиленный, глядя в потолок мокрыми от слез глазами. Он не смотрел на Гая. Он смотрел сквозь него, как на пустое место.
– Ты… – прошептал он. – Ты взял это. Ты просто взял. Ты хуже, чем они. Ты даже не наслаждаешься.
Марк что-то записывал. Гай видел его пальцы – они дрожали.
– Связь установлена, – тихо сказал артифекс. – Ты можешь подавлять его волю дистанционно теперь. Это… успех.
– Это насилие, – ответил Гай, глядя на свои руки. – Хуже, чем ножом. Нож режет тело. Это режет душу.
Он вышел из комнаты, слыша за спиной тихий, надрывный плач галла – плач человека, у которого отняли последнее, что у него было. Право на ненависть в одиночку.
В эту ночь в кабинете Урсицина долго горел свет. Сенатор просматривал отчет Марка и делал пометки. Его лицо оставалось бесстрастным, но одна фраза была подчеркнута дважды:
«Объект «Ветеран» успешно подавил волю субъекта «Галл» при первой попытке. Однако зафиксирован выраженный эмоциональный дистресс у оператора. Субъект демонстрирует «аномальное» отвращение к использованию ментальных техник. Рекомендация: усилить психологическую подготовку перед «Цербером».»
Ниже, на полях, приписка, сделанная рукой Урсицина:
«Сопротивление – тоже форма воли. Слишком много воли. Нужно больше данных. И, возможно, меньше выбора».
Пещера находилась глубже всех предыдущих залов Телария. Спуск длился так долго, что Гай перестал считать ступени. Воздух становился тяжелее, теплее, насыщеннее. Когда железная дверь открылась, его встретил запах – единственный, который он еще мог различать после «Очистки». Плесень. Древняя, глубокая, въевшаяся в камень на сотни лет.
– Критский Бык, – сказал Марк. Он был бледен. – Здесь мы не вживляем артефакты. Здесь мы призываем архетип. Ты должен встретиться с духом Марса – войны, ярости, неудержимой мощи. И заключить с ним союз.
Он указал на углубление в центре пещеры, откуда поднимались густые, сизые испарения. Они пахли не только плесенью, но и чем-то сладковатым, дурманящим. Псилоцибий. Грибной яд, открывающий врата.
– Ты войдешь в транс. Встретишь бога. Вернешься с его печатью внутри. – Марк запнулся. – По крайней мере, так должно быть по протоколу.
Гай спустился в яму. Пар окутал его ноги, поднялся к груди, к лицу. Он лег на каменное дно, чувствуя спиной сырость и холод. Пар проникал в легкие, в кровь, в мозг. Мир поплыл.
Сначала была тьма. Потом – свет. Красный, пульсирующий, как сердцебиение. Из этого света выступила фигура.
Она была огромна. В два, в три человеческих роста. Мускулы перекатывались под бронзовой кожей, рога, изогнутые и острые, венчали голову. Это должно было быть прекрасно – воплощение бога войны, Марса Градивуса, заступника Рима.
Но это был не Марс.
Существо было искривлено. Левая рука висела плетью, иссохшая, черная, словно обугленная. Грудь пересекал глубокий, незаживающий рубец, из которого сочилась черная, густая сукровица. Глаза – не благородные, не яростные. Глаза были голодными. И больными.
– Ты пришел, – голос шел не из пасти, а отовсюду, вибрировал в костях. – Еще один. Вы все приходите. Берете. Отрезаете куски. Что осталось? Что вы оставили мне, дети Рима?
Гай попытался отступить, но ноги не слушались.
– Ты – Марс?
– Я был им. – Существо склонило рогатую голову. – Теперь я то, что вы не смогли сожрать. Огрызок. Объедок. Дух, который вы насилуете веками, выдирая из него ярость, мощь, гнев. Вы взяли всё. А мне оставили только голод. И память о том, каким я был.
Оно шагнуло ближе. Запах гнили и древней крови ударил в ноздри.
– Но ты – другой. Я чую в тебе то, что вы называете «совестью». Смешно. Ты крадешь, как и они. Но тебе стыдно. Это интересно. Это вкусно.
Оно протянуло здоровую руку, коснулось груди Гая. Холод проник внутрь, сковал ребра.
– Я дам тебе силу, римлянин. Всю, что у меня осталась. Всю ярость, которую вы не успели выпить. Но за это ты отдашь мне то немногое, что у тебя еще есть. Свою волю. Свою память. Себя. Стань моим новым телом. И мы сожжем их всех. Тех, кто исковеркал меня. Тех, кто исковеркал тебя.
Гай увидел. Не картинку – знание. Будущее, которое разворачивалось перед ним, если он согласится. Он, ведомый этим искривленным, голодным духом, идет через Рим. Не враги – свои падают под его ударами. Легионеры, которые просто выполняли приказ. Сенаторы, торгующиеся за власть. Женщины, дети. Все сгорает в красном пламени ярости. Гражданская война, какой еще не видел Рим. И в конце – он один на груде пепла, без лица, без имени, без памяти о том, зачем всё это начал.
– Нет, – выдохнул Гай.