Алекс Скай – Сплетня (страница 3)

Я почувствовал, как пол под ногами качнулся.

— Милана… я видел сегодня, когда шёл к тебе. Лужа. В ней не было моего отражения. Только чьё-то чужое лицо. Я шагнул в сторону, но не провалился. Почему?

Она вдруг стала серьёзной, почти испуганной. Схватила меня за запястье, резко закатала рукав куртки.

— Молись, чтобы не провалился. Потому что если ты войдёшь в разрыв сам — не факт, что сможешь вернуться. Ты не деревенская ведьма из моего ковена, у тебя нет защиты. Ты просто журналист с видеокамерой и дурью в голове.

Она отпустила руку. На моём запястье остались красные следы от её пальцев.

— Но есть ещё кое-что, Андрей, — она понизила голос до шёпота. — Ты спросил про погибших. Я не договорила. Оказалось, что если убить человека, который побывал в разрыве… все его способности переходят к убийце. И люди скоро узнают об этом. Если уже не узнали. Ты понимаешь, что начнётся?

Я понял. Спокойно и чётко, как понимают приговор.

— Война всех против всех, — сказал я.

Милана кивнула.

— Добро пожаловать в новый Питер. Или не в Питер. Тебе надо решить, ты с нами или против. Но сначала — поспи. У меня есть комната наверху. Утром поговорим.

Она поднялась и скрылась за шторой. Оставила меня с чёрной рюмкой, засохшими травами и страхом, который разрастался в груди, как тайский водопад, текущий вверх.

Но где-то в этом страхе проснулось другое чувство. Журналистское. Мне захотелось узнать правду. Любой ценой.

Я допил чёрную жидкость — на этот раз она была сладкой, как яд.

Ночь, которая не хотела кончаться

Комната наверху оказалась маленькой, пыльной и очень круглой, будто находилась внутри башни. Окно выходило во двор-колодец, где росли пальмы (какие же они тут огромные, с живыми банановыми гроздьями) и сохло бельё. Я лёг на скрипучую кровать, укрылся одеялом, пахнущим лавандой и чем-то кислым. Милана оставила мне стакан воды и сказала: «Если приснится что-то чёрное — не открывай глаза».

Я подумал, что это шутка. Но Милана не шутила.

Я выключил свет. Тьма была плотной, как бархат. Я лежал, смотрел в потолок и слушал, как под домом плещется море. Оно было рядом — теперь всегда. Я вспоминал Миланины слова про разрывы, про способности, которые переходят через убийство. Про то, что её ковен считает погибших. Но ведь она не сказала, сколько их. И не сказала, откуда берутся сами разрывы.

Задавать эти вопросы у меня не было сил. Веки тяжелели. Я провалился — не в сон, а в клейкую, липкую воронку, где воспоминания и реальность перемешались, как карты в колоде.

Сон первый. Пхукет. Прошлый декабрь.

Я стою на пляже Ката. Ночь, звёздное небо, на горизонте — огни кораблей. Я снимаю стрим, говорю что-то про то, какой здесь чистый воздух. Но воздух не чистый. Он пахнет гарью. Я поворачиваю камеру вверх — тайское небо всё в звёздах, но одна звезда висит ниже других. Горит красным. Пульсирует. Я знаю, что звёзды так не делают. Хочу сказать это в стрим, но в чате никто не смотрит. Все комментарии пустые. Только один вопрос от пользователя с ником Сплетня: «Ты видишь?».

Я просыпаюсь в холодном поту. Комната кругом та же. Море шумит. Я выпиваю воды. Засыпаю снова.

Сон второй. Бали. Год назад.

Я снимаю репортаж о храме Улувату. Обезьяны воруют у туристов очки. Солнце садится в океан, красиво, как на открытке. Я поднимаю голову и вижу, что океан зелёный. Не синий, не бирюзовый, а мутно-зелёный, как болото. И он не падает вниз с обрыва — он висит вертикальной стеной. Вода стоит ровно, как стекло. Внутри этой стены я вижу людей. Они плывут в ней, как в аквариуме. Один из них оборачивается — у него лицо моего знакомого, которого я встретил в подъезде. Того, кто сказал, что мою квартиру продали. Он улыбается мне из зелёной воды и машет рукой.

Я кричу. Обезьяны разбегаются.

Просыпаюсь. Сердце стучит как бешеное. Я ищу телефон — экран залит рябью, как тогда у водопада. Хлопаю по нему — рябь исчезает. Время 3:47 ночи.

Сон третий. Египет. Два года назад.

Александрия. Библиотека. Я делаю материал для русскоязычного канала о древних манускриптах. Мы стоим в зале, где хранятся папирусы. Вдруг библиотекарь — сухой старик в белой галабее — говорит мне шёпотом: «У вас тоже качается пол?». Я смотрю вниз. Пол качается. Он не твёрдый — он как ткань, натянутая на яме. Под ним что-то дышит. Я делаю шаг назад — пол прогибается. Ещё шаг — и он рвётся с сухим треском. Из дыры лезут корни. Не пальм — каких-то других деревьев, чёрных, с блестящими листьями. Они обвивают мои ноги. Я хватаюсь за библиотекаря — он улыбается беззубым ртом и говорит: «Не бойся, это всего лишь сплетни».

— Какие сплетни? — кричу я. — О чём вы?

— О том, что было. О том, что будет. Миры сплетаются, молодой человек. А вы — просто узелок.

Корни душат меня. Я задыхаюсь. Темнота.

Реальность (или что за неё здесь принимают)

Я вылетаю из сна, как пробка из бутылки. В комнате светло — за окном уже рассвет. Солнце пробивается сквозь пальмовые листья и рисует на стене жёлтые полоски. Я мокрый. Футболка прилипла к спине. Я смотрю на свои руки — на запястье до сих пор красные следы от пальцев Миланы.

Спускаюсь вниз. Бар пуст, только Милана сидит за стойкой с чашкой чая. Перед ней

большая карта Питера, расчерченная красными линиями. Некоторые линии заканчиваются чёрными крестиками.

— Ты кричал во сне, — говорит она, не оборачиваясь. — И звал библиотекаря. Что тебе приснилось?

Я сажусь напротив. Рассказываю. Она слушает молча, только морщит лоб.

— В Египте ты был на самом деле два года назад? — спрашивает.

— Да. Я делал тот репортаж. Но пол не качался. И никакой старик мне ничего не шептал.

— А теперь — приснилось, — она постукивает пальцем по карте. — Или не приснилось. Знаешь, Андрей, разрывы — это не только дыры в пространстве. Иногда сквозь них просачиваются воспоминания. Чужие. Или свои, но из будущего. Или из прошлого, которое ты забыл.

— Ты хочешь сказать, что я видел что-то реальное?

— Я хочу сказать, что ты стал чувствительным. Очень. И если так пойдёт дальше, ты начнёшь видеть разрывы даже без дождя и луж. Просто так. Среди бела дня.

Я смотрю в окно. Там, за стеклом, Питер. С пальмами. С морем. С хлопком на асфальте. И с людьми, которые идут на работу, не замечая, что живут уже не в своём мире.

— Милана, а ты сама? Ты видишь разрывы? Ты ведьма.

— Я их чувствую, — она отпивает чай. — Как зубную боль. Все триста лет моей семьи. Но даже мы не знаем, как их закрыть. Или кто их открывает.

Она смотрит на меня. В её глазах нет ответов. Только усталость.

— Но есть один способ, — добавляет она тихо. — Очень опасный. Если пройти сквозь разрыв и вернуться обратно живым, то приобретаешь способность управлять пространством. Правда, никто не знает, куда тебя выбросит по ту сторону. И выберешься ли ты вообще.

Я молчу. Мысли путаются. Но где-то внутри, под страхом, рождается странное, безрассудное любопытство. Журналистское. Или дурацкое.

— Покажи мне один разрыв, — говорю я. — Сейчас. Сегодня. Я хочу увидеть своими глазами.

Милана ставит чашку. Долго смотрит на меня. Потом кивает.

—Хорошо. Но не вини меня, если твоя крыша уедет в Таиланд без обратного билета.

Милана, а ты точно ведьма?

Она вдруг щёлкает пальцами — и в комнате гаснет свет. Остаются только свечи на столике.

— Ты хочешь знать, кто я? — говорит она тихо. — Не рассказывать. Ты хочешь увидеть.

Я не успеваю ответить. Она кладёт ладонь мне на лоб — ледяную, сухую — и я проваливаюсь.

Два года назад. Не Питер. Не мой мир.

Я — Милана. Я чувствую её тело — лёгкое, гибкое, с длинными пальцами, которые всегда пахнут можжевельником. Я стою на крыше дома в центре Петербурга. Но это не тот Петербург, где я вырос. Шпили и купола висят в небе, как перевёрнутые свечи, а под ногами плещется Чёрное море. Дома отражаются в воде вверх ногами.

— Сплетение начинается, — говорит голос позади.

Я оборачиваюсь. За мной стоят три женщины. Все одинакового роста, с одинаковыми зелёными глазами, как у Миланы, но старше. Мать, бабушка, прабабушка — я понимаю это без слов. И каждая держит в руке железный нож с чёрной рукоятью.

— Мать, — говорит моим голосом Милана (я слышу её мысли). — Сегодня разрыв открылся в Эрмитаже. Сотрудник убирал картины — и провалился в собственный след на полу. Мы не успели.

— Знаю, дочь, — отвечает старшая. — Потому мы и здесь. Ты должна запечатать его.

— Я не умею.

— Ты — глава ковена. Ты умеешь больше, чем думаешь.

И тут она отводит мою руку — Миланину руку — и полосит ножом по воздуху. Вместо крови из пустоты течёт серебряная нить. Она светится, змеится, и мать велит: «Завяжи узел».

Милана делает это. Она берёт серебряную нить, пропускает сквозь пальцы и завязывает узел. Простой, как на шнурке. В тот же миг под нами, в чёрной воде, что-то щёлкает. Разрыв захлопывается. Воздух перестаёт вибрировать.

Женщины исчезают. Остаётся только мать.