Алекс Скай – Сплетня (страница 4)

— Хорошо, — говорит она. — Но это был маленький. Настоящие рвут пространство на куски. Ты увидишь их скоро.

Мать шагает в воздух — и растворяется, оставив на том месте мокрую тень.

Я (Милана) остаюсь одна на крыше. Внизу плачет ребёнок. Я спускаюсь по стене, как кошка — отвесно, цепляясь за выступы, которых нет.

Я оказываюсь во дворе. Там лежит парень. Лет двадцати. Из его груди тянется корень — чёрный, гладкий, толщиной в руку. Он уходит в разрыв, который всё ещё пульсирует в асфальте, как открытая рана.

Парень ещё жив. Он смотрит на Милану и шепчет: «Забери… забери это… я не хочу…»

Корень дёргается. Милана наступает на него ногой. Он шипит и отпускает парня.

— Ты видел разрыв? — спрашивает она.

— Видел. Я шёл домой, а моя тень пошла не туда — в стену. Я шагнул за ней…

— И вошёл. Теперь ты отмечен.

Она наклоняется. Кладёт руку ему на грудь. Из ладони идёт зеленоватый свет — такой же, как в её глазах. Рана затягивается. Парень дышит ровнее.

— Ты будешь жить, — говорит Милана. — Но больше никогда не приближайся к своим теням в сырую погоду. Понял?

Он кивает. Встаёт, пошатываясь, и уходит, не оглядываясь.

Милана остаётся одна. Смотрит на разрыв — он всё ещё слабо мерцает в асфальте, как лужа.

— Три века, — говорит она тихо. — Три века моя семья зашивает эти дыры. А скоро они откроются навсегда.

Она плюёт в разрыв. И он захлопывается с хлопком, похожим на удар хлыста.

Сейчас. Комната в баре.

Я открываю глаза. Моя голова лежит на столе, щекой прилипла к дереву. Милана сидит напротив, пьёт чай.

— Сколько времени прошло? — спрашиваю хрипло.

— Пять минут, — отвечает она. — Но ты прожил два часа. Какие ощущения?

Я молчу. Потому что внутри меня всё ещё пульсирует чужое воспоминание — как она ходит по стенам, как завязывает узлы из серебряных нитей, как зашивает раны, оставленные разрывами.

— Ты настоящая ведьма, — говорю наконец.

Она усмехается:

— А ты думал, я венок на Хэллоуин надеваю?

— Но почему ты мне это показала?

Милана ставит чашку.

— Потому что я хочу, чтобы ты понял: я не могу спасти этот мир одна. А ты теперь видишь разрывы. Или скоро начнёшь. Ты мне нужен, Андрей.

— Я журналист, а не воин.

— Воинов у меня полно. А вот тот, кто умеет смотреть и запоминать — один ты. Миры сыплются, а никто не фиксирует, откуда что прилетело. Пальмы из одного мира, хлопок из другого, море — из третьего. Мне нужен летописец хаоса. Или свидетель.

Она смотрит на меня так, что я понимаю: отказаться нельзя. Не потому, что она ведьма. А потому что если не я, то кто?

— Хорошо, — говорю я. — Показывай свои разрывы. Но если моя крыша уедет окончательно…

— Я дам тебе направление в психушку, — улыбается она. — Самую лучшую, с пальмами и видом на море.

Я беру телефон. Мы выходим из-за стойки. Но до выхода на улицу дело не доходит. Потому что в этот самый момент раздаётся стук в дверь.

Милана замирает.

— Погоди, — говорит она. — Это не ко мне. Или ко мне.

Она идёт к двери. Я — за ней.

Но прежде чем открыть, давайте вернёмся немного назад и посмотрим, кто идёт по странному Петербургу, чтобы постучать в этот бар.

Два года назад. Йоханнесбург. Район Сандтон.

Было воскресенье, и это значило: Янис в гараже, Мартиньш что-то паяет, Лига рисует, а Эльза печёт яблочный пирог. Порядок, который держал их мир.

Виллу они сняли три года назад. Хозяин был грек, уехавший в Салоники, поэтому в доме остались тяжёлые люстры, мраморные полы и бассейн, в котором никто не купался, потому что вода была ледяная даже летом. Янис говорил: «Мы не в Риге, тут можно жить», и Эльза соглашалась, хотя иногда скучала по серому небу и тополям.

За окном жарило африканское солнце. Жакаранды цвели лиловым, и от этого воздух казался сиреневым на вкус.

— Па, у меня транзистор греется, — донеслось из гаража. Мартиньш, четырнадцать лет, уже тогда был худым, длинным и вечно в масле. Он строил свой первый усилитель по схемам из интернета.

— Понизь напряжение, — ответил Янис. Он лежал под джипом, проверяя ходовую. Пахло горячим металлом и травой, которую сосед стриг каждую субботу.

На веранде Лига, девяти лет, выводила акварелью павлина. Хвост получался слишком ярким — будто не птица, а окно в другой мир. Она часто рисовала такое: цвета, которых нет в природе, тени, которые падают не туда. Эльза сначала думала — воображение. Потом заметила, что в дни, когда Лига рисует особенно странно, в доме ломается техника или собака соседа воет без остановки.

— Лига, иди есть, — позвала Эльза с кухни. Пирог подрумянился. Она выключила духовку и вытерла руки о фартук с вышитой совой — подарок из Риги, который она берегла.

Они ели на веранде. Мартиньш оторвался от платы, Лига вытерла кисти. Янис поднялся из-под джипа, вымыл руки и сел во главе стола.

— Сегодня звонил дедушка, — сказал он. — Спрашивал, не хотим ли вернуться.

— А ты что? — Эльза нарезала пирог.

— Сказал — пока нет.

Мартиньш хмыкнул. Дедушка звонил каждое воскресенье, и каждый раз ответ был один. Эльза смотрела на оранжевое солнце, которое садилось за деревья, и чувствовала — пройдёт два года, и всё изменится. Но это чувство было ещё смутным, как запах грозы далеко-далеко.

После обеда Лига показала павлина. Янис долго молчал, потом сказал:

— У него крылья как двери.

— Это не двери, — серьёзно ответила Лига. — Это дыры. Но красивые.

Она обвела пальцем хвост, и на минуту показалось, что краски на бумаге пошевелились. Мартиньш отвёл взгляд. Эльза взяла рисунок, положила в железную коробку — ту самую, которая потом спасётся от потопа.

Вечером у бассейна они смотрели, как огромная африканская луна поднимается над крышами. Янис курил трубку — единственная слабость, которую Эльза ему прощала. Мартиньш копался в телефоне. Лига спала на шезлонге, укрывшись пледом.

— Знаешь, — сказала Эльза тихо. — Я сегодня точно знала, что пирог не подгорит. И что Мартиньш не порежется паяльником. Как будто… увидела заранее.

Янис выдохнул дым:

— Интуиция. У тебя она сильная.

— Это не интуиция, Янис. Я просто знала. Картинками.

Он помолчал, потом погладил её руку.

— В ЮАР такое бывает. Жара. Ты просто устала.

Эльза не стала спорить. Но внутри она поняла: с ней что-то происходит. Что-то, чему нет названия.

Через два года, когда бунтующие толпы будут ломиться в их ворота, она увидит не картинку пирога, а весь их побег — минута за минутой. И спасёт семью.

Но тогда, в то воскресенье, она просто улыбнулась мужу и пошла мыть посуду. Пальмы во дворе качались под ветром. Луна отражалась в чёрной воде бассейна.

Йоханнесбург. Район Сандтон. Три дня назад.

Они жили в ЮАР уже семь лет. Янис, инженер-электрик из Риги, получил контракт на модернизацию подстанций. Эльза, его жена, бывшая учительница латышского, вела дом и учила детей русскому и латышскому, чтобы не забыли корни. Мартиньш, шестнадцать лет, учился в местной школе, играл в регби, мечтал о киберспорте. Маленькая Лига, одиннадцать, собирала гербарий и рисовала комиксы про супергероев.