Алекс Скай – Сплетня (страница 2)

Я встал. Год. Он сказал — год. А я отсутствовал пять лет. И за этот год Питер успел… что? Обзавестись пальмами? Морем во дворах?

Или это я уехал не туда?

Внутренний раскол

Мысль была дикой. Но я журналист. Я привык проверять факты. Моя работа — задавать неудобные вопросы и не верить первому впечатлению.

Я начал перебирать воспоминания о последних месяцах в Таиланде. Всё было реальным. Я помню, как вёл стрим из Чиангмая во время фестиваля фонариков. Как брал интервью у русского дайвера, который нашёл под водой статую Будды с нефритовыми глазами. Как спорил в комментариях с подписчиками про лучший пляж на Самуи.

У меня даже сохранилось видео — я сижу на камнях, за мной океан, и я говорю: «Скоро вернусь в Питер, соскучился по дождям и граниту».

Гранит. Дожди.

Вместо этого я вижу пальмы.

Может, я не в Питере? Может, это Таиланд, а я спятил? Но прохожие говорят по-русски, таблички на метро родные, а вон там «Пятёрочка» с синей вывеской.

Значит, мир изменился. Или я изменился. Или между отъездом и возвращением случилось что-то, что моя память отказывается записывать.

Хлопок. Он был повсюду. Я снова поднял коробочку — сунул в карман. На ощупь — как облако. Мёртвое облако.

Я пошёл дальше. Теперь путь был один — к Милане.

Бар «Тыквенная голова»

Я помнил адрес. Она присылала его в личку, когда мы обсуждали, где встретимся. «Заходи, когда вернёшься, у меня свой бар, не потеряешь».

Я шёл и пытался унять тревогу. Она — единственная, кто всегда казалась мне… странной. Ещё когда мы общались в сети, она иногда писала такие вещи, что волосы вставали дыбом. «Сегодня ночью кто-то умрёт в твоём районе» — и наутро я читал новости об убийстве. «Не ходи к водопаду в эту пятницу» — и я узнавал, что там обвал.

Я списывал на шутки. Сейчас уже не спишешь.

До её улицы было минут двадцать пешком. Я решил не торопиться — пусть голова немного проветрится. Но чем дольше я шёл, тем отчётливее понимал: это не проветрится. Это — поломка. И чинить её придётся там, где пахнет благовониями и старыми секретами.

Впереди показалась вывеска. Неоновая тыква. Летучая мышь с коктейлем. И название — я прочёл и невольно улыбнулся впервые за этот безумный день.

Я толкнул дверь.

Дверь поддалась с лёгким скрипом, будто её не открывали сто лет. Внутри пахло так, как пахнет только в местах, где время идёт по кругу: воском, сушёными травами, дешёвым дымом и дорогими тайнами.

Я сразу понял — это её бар.

Лампы под потолком горели тускло-оранжевым, как свечи внутри тыкв. Стены были увешаны венками из искусственных (или настоящих?) цветов, зеркалами в резных рамах и чёрно-белыми фотографиями женщин в длинных платьях — все с одинаковыми глазами, внимательными и чуть насмешливыми. Барная стойка напоминала алтарь: на ней стояли бутылки с мутными жидкостями, куриные лапки в банках и чья-то засушенная рука. Хэллоуин круглый год — смесь хиппи и некромантии.

В углу дребезжал старый музыкальный автомат. Песню я не узнал — какая-то восточная мелодия с переливами ситара.

За стойкой никого не было. Только два посетителя в дальнем углу: парочка с одинаковыми татуировками на шеях — они даже не подняли голов. Пили что-то чёрное из гранёных стаканов.

— Милана? — позвал я негромко.

Из-за шторы с изображением летучей мыши выскользнула она. Высокая, с волосами цвета воронова крыла, распущенными по плечам. На ней был длинный бархатный халат, расшитый звёздами, под ним — чёрная футболка с черепом. Глаза — зелёные, с вертикальным зрачком? Нет, померещилось. Обычные. Почти.

— Андрей, — сказала она и улыбнулась краешком губ. — Ты всё-таки вернулся. А я думала, тебя сожрали в джунглях.

— Съели бы, но я был невкусный, — я попытался улыбнуться в ответ, но вышло криво.

Она кивнула на барный стул. Садись. Рассказывай. Только сначала выпей.

Милана плеснула из одной из мутных бутылок в две рюмки. Жидкость была цвета заката — оранжевая с красными искрами. На дне что-то крутилось.

— Это не яд?

— Яд, — спокойно ответила она. — Но медленный. Лет через двести. Пей.

Я выпил. Вкус был как у полыни и мёда одновременно. По телу разлилось тепло. Голова перестала гудеть.

— Ты видел пальмы, — сказала она не вопросом, а утверждением.

— И море. И хлопок. И банановые деревья. Милана, я живу в Питере всю жизнь. Этого не может быть.

Она поставила локти на стойку и наклонилась ко мне. Её зрачки — точно были вертикальными. Я моргнул — обычные.

— Андрей, я задам тебе один вопрос, — тихо произнесла она. — Ты уверен, что вернулся именно в свой Питер?

Я не понял сначала. А потом по спине прошёл холод, как тогда у подъезда.

— В смысле?

— В прямом. Миры не стоят на месте. Где-то они соприкасаются, где-то налезают друг на друга. Ты уехал пять лет назад. Многое изменилось.

— Пальмы? — хрипло спросил я.

— Пальмы — это цветочки.

Она замолчала, отпила из своей рюмки. Я ждал. Она смотрела куда-то сквозь меня, в стену, где висела фотография женщины с пронзительными глазами.

— Помнишь, ты рассказывал мне про стрим у водопада в Чиангмае? — вдруг спросила она. — Как у тебя пропал сигнал ровно на минуту?

Я вспомнил. Всё вспомнил в деталях — и сейчас, по её просьбе, разрешил себе провалиться в ту странную минуту.

Тайланд. Водопад Хью Чанг Кхон. Полгода назад

Я вёл стрим для своего канала. Стоял на деревянном мостике, подо мной гремела вода, а за спиной кричали обезьяны. Было душно, экран телефона запотевал. Я говорил в камеру:

— Сейчас мы подойдём к самому красивому месту, здесь, по легенде, местные духи принимают жертвы в виде цветов и…

Сигнал пропал. Не просто исчез — экран покрылся рябью как от старого телевизора. Я похлопал по телефону, перезагрузил. Минута тишины. В этой минуте я услышал что-то, чего не слышал ни до, ни после. Треск. Как будто лопнуло стекло. Или как будто кто-то разорвал материю прямо у меня над ухом.

Я обернулся — никого. Зато вода в водопаде на секунду потекла вверх. Я моргнул — всё стало как прежде. Сигнал вернулся. В чате писали: «Андрюх, ты завис, картинка сломалась». Я тогда рассмеялся и сказал, что плохая связь в джунглях.

Сейчас, сидя в баре Миланы, я понял: не рассмеялся бы снова.

— Тот треск… это было что-то? — спросил я.

Милана налила ещё. На этот раз из другой бутылки — почти чёрную.

— То, что ты сейчас видишь вокруг — пальмы, море у подъезда, хлопок на дорогах — это последствия. А треск — это был момент. В тот самый момент где-то недалеко от тебя открылся разрыв.

— Разрыв? — я почувствовал, как слова стали тяжёлыми.

— Дыра между мирами, — она сказала это буднично, как будто речь шла о дырке в носке. — Таких дыр становится всё больше. Люди не замечают, их мозг сам дорисовывает привычную картинку. Но ты, Андрей… ты заметил. Потому что ты был там, у водопада, когда это случилось первый раз. Ты слышал, как лопается пространство. Теперь ты будешь замечать всегда.

— Но что это за хлопок? Коробочки? Море…

— Это осколки, — перебила она. — У каждого мира есть своя природа, свои законы. Когда разрыв проходит через наш мир, он оставляет мусор из других вселенных. Хлопок оттуда, где вечные поля цветут круглый год. Пальмы — из мира, где никогда не было зимы. А море у твоего дома — из мира, где океан решил завоевать сушу. И он побеждает.

Я сидел и молчал. За соседним столиком парочка с татуировками шеи вдруг зашипела друг на друга и выбежала на улицу. Автомат заиграл что-то грустное.

— Милана, скажи мне прямо, — я посмотрел ей в глаза. — Это конец? Питер утонет? Мы все превратимся в бананы?

Она усмехнулась, но смех вышел невесёлым.

— Это только начало. Разрывы — это не стихийное бедствие. Их кто-то открывает. Или что-то. Я и мой ковен пытаемся понять, как это остановить. Но пока… пока мы только считаем погибших.

— Погибших?

Она кивнула на дверь, куда выбежала парочка:

— У них случился разрыв прямо внутри квартиры. Девушка увидела свою тень на стене — и она была не её. Она шагнула в тень. Парень попытался её вытащить — и вытащил одну руку. Холодную, чужую. Они пришли сюда напиться, чтобы забыть.