Алекс Серебров – В объятиях некроманта (страница 5)
Он обошёл стол и остановился рядом со мной. Я почувствовала исходящий от него холод ещё сильнее. Словно рядом стояла ледяная статуя.
– Прикоснись к нему, – сказал он.
– Что? – Я отшатнулась. – Нет! Я не могу!
– Можешь. И должна. – В его голосе не было ни злобы, ни садизма. Только холодная уверенность. – Если ты хочешь понять свой дар, ты должна почувствовать, что такое смерть. Прикоснись к нему.
– Я не буду этого делать! – Мой голос сорвался, стал пронзительным. – Это… это неправильно! Это святотатство!
Каэлан посмотрел на меня тем взглядом, которым смотрят на капризного ребёнка.
– Святотатство? – повторил он. – Девочка, ты пришла к некроманту. Святотатство – это моя профессия.
Он сделал шаг ко мне, и я попятилась. Теперь за спиной была полка – я упёрлась в неё лопатками, слыша тихий звон потревоженных колб.
– Ты боишься мертвеца? – продолжал он, медленно приближаясь. – Но ведь твоя мать была мёртвой, когда ты бросала землю на её гроб. Ты боялась её тогда?
– Это… это другое! – выкрикнула я. – Она была моей матерью!
– А этот парень был чьим-то сыном. Чьим-то возлюбленным. Смерть не делает различий, девочка. Она одинаково холодна для всех.
Он остановился прямо передо мной, и я увидела своё отражение в чёрных глубинах его глаз.
– Последний раз предлагаю тебе сделать это добровольно.
Я сжала губы и покачала головой. Что бы ни случилось, я не буду касаться мертвеца. Это было неправильно, отвратительно, кощунственно…
Он вздохнул. Не раздражённо, не гневно. Просто констатировал факт.
– Как скажешь.
И тогда он взял меня за запястье.
Я ахнула. Его пальцы были ледяными – не просто холодными, а мертвенно холодными. Словно я коснулась мраморной статуи, которая пролежала всю зиму в снегу. В этом прикосновении не было ничего живого, никакого тепла, никакого биения пульса под кожей.
Но что-то заставило меня сильнее вздрогнуть, чем сам холод.
Моя рука отозвалась. Непрошено, вопреки здравому смыслу – что-то тёплое, почти болезненное побежало от места его прикосновения вверх по руке. Словно моя кровь признала в нём что-то, чего я ещё не понимала.
– Нет! – вырвалась я, пытаясь освободить руку.
Но его хватка была железной. Он тащил меня к столу, не обращая внимания на моё сопротивление. Его сила была не человеческой – не грубой, не животной, а механической, неумолимой, как движение шестерёнок в часах.
– Отпустите меня! – кричала я, упираясь ногами в пол. – Я не хочу! Я не буду!
– Будешь, – ответил он с той же ледяной невозмутимостью.
Он притянул меня к столу и, не выпуская запястья, взял мою правую руку своей свободной ладонью. Холод его кожи был точно таким же – но теперь я почти не замечала его. Всё моё внимание было сосредоточено на этом странном, тянущем тепле, которое пульсировало в местах нашего соприкосновения. Будто два чужих инструмента вдруг начали звучать в унисон.
– Пожалуйста, – прошептала я. – Не надо.
Он не ответил. Просто направил мою руку к лежащему на столе телу и положил мою ладонь на грудь мертвеца.
Кожа под моими пальцами была холодной и липкой. Упругой, но не так, как живая кожа. Как кожа, из которой ушла жизнь, оставив только оболочку. Я почувствовала, как желудок подкатывает к горлу, и зажмурилась, готовясь к волне тошноты и ужаса.
Но вместо этого произошло нечто совершенно иное.
В момент, когда моя ладонь полностью легла на грудь покойного, что-то внутри меня… щёлкнуло. Словно невидимый переключатель, о существовании которого я не подозревала, внезапно сработал.
И мир изменился.
Тело под моей рукой перестало быть просто куском мёртвой плоти. Оно стало… историей. Я чувствовала не холод и липкость, а эхо жизни, которая когда-то билась в этом сердце. Я видела – нет, не видела, а знала – последние мгновения Петра.
Боль. Не физическая боль от удара ножа, а душевная. Разочарование. Он не хотел драться, не хотел умирать. Он хотел только, чтобы Марья взглянула на него так же, как смотрела на Фёдора. И теперь никогда не узнает, могла ли она его полюбить.
Одиночество. Холод, который не имел ничего общего с температурой. Ощущение, что что-то важное, что-то неотъемлемое ускользает навсегда.
И, над всем этим, тихая, безграничная печаль. Не ужас, не агония. Просто грусть от того, что всё кончилось так рано, так бессмысленно.
Я открыла глаза и увидела лицо покойного парня. Теперь оно не казалось мне страшным. Оно было просто… грустным. Бесконечно грустным.
Слёзы потекли по моим щекам. Не от страха, а от жалости. К этому мальчишке, который любил девушку и умер, так и не сказав ей об этом. К его родителям, которые хоронили сына. К Марье, которая никогда не узнает, что была любима.
– Он не хотел умирать, – прошептала я, не убирая руку с его груди. – Он просто хотел, чтобы она его заметила.
Тишина.
Я подняла взгляд и увидела лицо Каэлана. Выражение его глаз изменилось. Больше не было скуки, не было холодного безразличия. Было что-то другое, что я не могла понять. Удивление? Раздражение? Что-то среднее между ними?
– Что ты сказала? – Его голос звучал резче обычного.
– Он не хотел драться, – повторила я. – Он любил девушку по имени Марья. Фёдор был его соперником. Он не хотел его убивать, просто… просто хотел доказать, что достоин её внимания.
Каэлан смотрел на меня долго, изучающе. Потом резко отстранился, выпуская мою руку.
– Откуда ты это знаешь? – спросил он, и в его голосе слышалось что-то опасное.
– Я… я почувствовала. Когда коснулась его. Я почувствовала, что он чувствовал в последний момент.
– Это невозможно.
– Но я чувствовала! – Я убрала руку с тела покойного, но не отошла от стола. – Он был таким одиноким. И так хотел жить…
Лицо Каэлана стало каменным. В его глазах появилось выражение, которое заставило меня отступить на шаг. Не гнев – что-то более холодное и более опасное.
– Ты должна была кричать, – сказал он медленно. – Должна была упасть в обморок или убежать. Ты должна была бояться.
– Но я не боюсь его, – прошептала я. – Он не страшный. Он просто… мёртвый.
Что-то в его лице дрогнуло. Словно я сказала что-то неправильное, что-то, что нарушало все его планы.
Он больше ничего не сказал. Только резко шагнул к двери и распахнул её, давая понять, что разговор окончен. Я вышла в коридор, и тяжёлая дверь захлопнулась за мной с глухим металлическим щелчком.
Я прислонилась к холодной стене и закрыла глаза.
Внутри меня всё ещё звучала чужая печаль – осколок чужой жизни, застрявший в моих ладонях. Но сильнее было другое ощущение, более личное, более смущающее: я всё ещё чувствовала на запястье след его пальцев. Не боль, не холод – что-то тягучее, что не хотело уходить.
Я открыла глаза и посмотрела на свою руку. Ничего. Кожа как кожа.
Но тепло никуда не делось.
Глава 5
Тишина давила на плечи, тяжелая и плотная, как мокрая шерсть.
Я стояла в коридоре перед запертой дверью лаборатории, прижав ладонь к холодному камню стены. Сердце все еще колотилось после того, что произошло внутри. Не от страха перед мертвецом – этот страх растворился, стоило мне почувствовать печаль умершего парня. Колотилось от чего-то другого, более пугающего.
От воспоминания о прикосновении ледяных пальцев к моему запястью.
Я подняла руку и посмотрела на место, где он держал меня. На коже не осталось следов, но я все еще чувствовала этот неживой холод. И те странные мурашки тепла, которые побежали по руке вслед за его прикосновением. Что это было? Почему мое тело отвечало так странно на контакт с существом, в котором не было ничего живого?
Звук шагов нарушил мои размышления.
Нет, не шагов. Что-то другое. Скрип камня о камень, методичный и размеренный, как тиканье огромных часов. Я подняла голову и увидела приближающегося ко мне голема.
Тавиан двигался медленно, но неумолимо. Каждый его шаг отдавался эхом в коридоре, и я заметила, что звук исходит не от соприкосновения его ног с полом, а от самого его тела. Каменные суставы скрипели при движении, словно механизм древних часов, которые слишком долго работали без смазки.