Алекс Серебров – Травница для Владыки Пустоты (страница 5)

У Алиры больше не осталось сил на борьбу. Когда паника выжгла её дотла, внутри осталось лишь глухое, холодное упрямство. Она перестала рваться, просто позволив своей злости ровно гореть где-то под ребрами. И в тот миг, когда её дыхание выровнялось, а борьба сменилась ледяным принятием ситуации, невидимая магия вдруг дрогнула, утратив над ней власть. Отчаяние — не конец, а начало поиска новых путей.

Медленно, очень медленно, цепи начали меняться. Они не исчезали, но становились… иными. Не оковами, а чем-то, что напоминало украшения — тонкие серебряные нити, которые опоясывали её, но не сковывали.

Алира открыла глаза и села. Впервые за долгие часы она могла двигаться свободно.

— Умница, — донёсся голос из арки.

Каэл'Арим стоял в проёме, опираясь о косяк. Но в этот раз в его взгляде не было насмешки или превосходства. Было что-то похожее на уважение.

— Ты вернулся посмотреть, как я схожу с ума? — спросила Алира, поднимаясь на ноги.

— Вернулся посмотреть, как ты побеждаешь Пустоту, — ответил он. — И должен признать, я впечатлён.

Он вошёл в комнату, и Алира заметила, что серебряные браслеты на его запястьях светятся ярче обычного.

— Мало кто понимает истинную природу этого места так быстро, — продолжал он. — Ещё меньше людей способны использовать это понимание для освобождения.

— Я не свободна, — указала Алира, показывая на серебряные нити вокруг себя. — Просто научилась жить с оковами.

— Это и есть свобода, — серьёзно сказал Каэл'Арим. — По крайней мере, единственная свобода, которая существует в Пустоте.

Он подошёл ближе, и Алира увидела в его глазах что-то новое — не любопытство хищника, а интерес равного к равному.

— Расскажи мне, — сказал он, — что ты чувствовала, когда понимала, как управлять цепями?

— Зачем тебе это знать?

— Потому что, — Каэл'Арим остановился прямо перед ней, — ты первая за очень долгое время, кто смог это сделать. И я хочу понять, как.

Алира смотрела в серебряные глаза и видела в них отражение своего лица — бледного, измученного, но несломленного. И вдруг поняла что-то важное.

— Ты тоже когда-то был в цепях, — сказала она тихо. — Не таких, как мои, но в цепях.

Что-то мелькнуло в его взгляде — слишком быстро, чтобы понять, что именно. Но Алира успела это заметить.

— Возможно, — ответил он осторожно. — Но сейчас речь не обо мне.

— Всё связано, — настаивала Алира. — Ты знаешь, как разорвать цепи, потому что сам когда-то их разрывал.

Каэл'Арим молчал долго. Потом медленно протянул руку и коснулся одной из серебряных нитей вокруг её запястья. Нить вспыхнула ярким светом и исчезла.

— Свобода, — сказал он тихо, — всегда имеет цену. Я заплатил свою давным-давно. Теперь твоя очередь решать, готова ли ты заплатить свою.

— Какую цену?

Но он уже поворачивался к выходу.

— Отдохни, — сказал он, не отвечая на вопрос. — Завтра начинается следующий урок.

— Какой урок?

Каэл'Арим остановился в арке и посмотрел на неё через плечо. В серебряных глазах плясали тени.

— Урок о том, что свобода от цепей — это только начало. Настоящие испытания ждут тебя впереди.

Он исчез в коридоре, оставив Алиру одну в комнате, где больше не шептали голоса Пустоты.

И впервые с момента прихода в этот мир она почувствовала что-то похожее на надежду.

Глава 4

Сон пришёл неожиданно, словно туман, который медленно окутывает сознание мягкими серыми лентами. Алира не помнила, когда закрыла глаза — время в Пустоте текло странно, размываясь в бесконечную череду мгновений без начала и конца. Усталость накопилась где-то глубоко, в местах, куда не дотягивались мысли, и теперь, когда напряжение битвы с цепями спало, тело просто сдалось.

Она спала и не спала одновременно. Сознание дрейфовало в том неопределённом пространстве между бодрствованием и забвением, где реальность становится текучей, а невозможное — обыденным. В этом состоянии Алира могла слышать дыхание стен дворца, чувствовать, как костяные балки переговариваются друг с другом на языке скрипов и вздохов.

И в этой полудрёме она услышала голос.

— Как же ты устала, дитя...

Слова донеслись откуда-то издалека, словно произнесённые через толщу воды. Голос был мужским, но не похожим на голос Каэл'Арима. Тёплым, мягким, с нотками печали, которая была старше памяти.

Алира попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно налитыми свинцом. Она могла слышать, чувствовать, но не могла двигаться — состояние, которое в другой ситуации вызвало бы панику, а здесь казалось естественным.

— Не пытайся проснуться, — продолжал голос, и в нём звучала такая бесконечная усталость, что Алира почувствовала, как сердце сжимается от сочувствия. — Здесь, между сном и явью, мы можем говорить свободно. Здесь его правила слабее.

Его правила?

— Кто ты? — попыталась спросить Алира, но слова растворились в воздухе, не достигнув губ.

— Я слышу тебя, дочь солнца, — откликнулся голос, и в нём появились нотки чего-то похожего на улыбку. — Мысли здесь звучат громче слов, особенно такие яркие, как твои.

Дочь солнца. Никто никогда не называл её так, но что-то в этом обращении отзывалось глубоко в груди, заставляло вспомнить утро в родной деревне, когда она стояла в поле подсолнухов и чувствовала, как лучи согревают лицо.

— Ты из моего мира? — мысленно спросила она.

— Нет, — ответ пришёл с долей сожаления. — Мой мир погиб так давно, что даже звёзды забыли его имя. Но я помню тепло солнца, как помнишь его ты. И эта память связывает нас.

Алира почувствовала движение в воздухе, словно кто-то очень осторожно приближался. Не угрожающе — скорее как родитель, подходящий к кровати больного ребёнка.

— Покажись, — попросила она.

— Я не могу. Не здесь, не при полном сознании. Он почувствует. — Голос стал тише, осторожнее. — Но я могу коснуться края твоего сна, оставить тень в твоих видениях.

Пространство вокруг неё начало меняться. Серые тона полусна потемнели, а потом медленно начали различаться контуры. Не комната, в которой она лежала, а что-то другое — просторное помещение с высокими окнами, через которые лился настоящий солнечный свет. Тёплый, золотой, живой.

И в этом свете стояла фигура.

Высокий мужчина в простой одежде, которая когда-то была белой, а теперь выцвела до цвета старой кости. Лицо у него было... странным. Не молодое и не старое, а словно время коснулось его выборочно — разгладило одни черты и подчеркнуло другие. Волосы тёмные, но с серебряными прядями у висков. Глаза цвета осенних листьев — золотистые, с коричневыми вкраплениями.

Но самым странным было то, что он казался... незаконченным. Словно художник начал рисовать портрет, но не успел закончить. Края его фигуры размывались, перетекая в окружающий свет.

— Эштайр, — сказал он, и это было не представление, а скорее воспоминание о том, кем он когда-то был. — Или то, что от него осталось.

— Что с тобой случилось?

Эштайр медленно подошёл к одному из окон и посмотрел наружу. За стеклом не было ничего — ни неба, ни земли, только мягкий золотой свет, который мог быть рассветом или закатом.

— То же, что случается со всеми, кто попадает в Пустоту, — ответил он, не оборачиваясь. — Я начал исчезать. Сначала воспоминания, потом чувства, потом сама суть того, кем я был. Он не крадёт жизни — он крадёт души, по кусочку, день за днём.

— Он? Каэл'Арим?

— Правитель. Владыка. Тот, кто сидит на троне из костей и пьёт отчаяние из черепных чаш. — Эштайр обернулся, и Алира увидела в его глазах такую печаль, что захотелось заплакать. — Хотя когда-то он был другим.

— Другим?

— У каждого тирана есть своя история, дочь солнца. У каждого чудовища есть причина, по которой оно стало чудовищем. — Он подошёл ближе, и Алира почувствовала от него аромат — не запах, а скорее воспоминание о запахе. Цветы, которые цвели в садах, пепел которых развеяли ветры. — Но знание причин не делает когти менее острыми.

— Почему ты говоришь со мной?

Эштайр остановился рядом с ней, но не смотрел прямо. Его взгляд был направлен куда-то в сторону, словно он видел вещи, скрытые от её глаз.

— Потому что ты не такая, как остальные, — сказал он тихо. — Другие приходили сюда уже сломленными — страхом, болью, отчаянием. Они быстро растворялись в Пустоте, становились её частью. Но ты...

— Что я?

— Ты горишь, — Эштайр наконец посмотрел на неё, и в золотых глазах плясали отблески того самого внутреннего огня, о котором он говорил. — Твоя воля, твоя злость, твоя надежда — всё это создаёт свет в месте, где его не должно быть. И этот свет... он может изменить всё.

Алира попыталась понять, что он имеет в виду, но слова ускользали, как рыба в воде.